try try try

- Война – это как? Мальчишка прислоняется затылком к плитам, задумчиво разглядывая грязь на ладошках – надо будет хорошенько умыться перед тем, как вернуться домой. По небу ползут серые, блеклые облака, маскируются, их сходу и не разглядишь. Лухань вспоминает слова разных тетушек; вспоминает, как рыдала (плакала так много, что хотелось собирать слезы со щек и обратно в глаза засовывать) девочка, что живет этажом выше; как тихо ссорятся по ночам родители за ширмой. - Война – это плохо, – подводит итог Лухань и поднимается на ноги, отряхивая шорты. За стенкой молчание; Минсок соглашается. - Нам по пять лет и мы это понимаем, а взрослые, те, кто управляют странами, не понимают. Может, это наоборот, мы взрослые, а они – нет? Лухань из сказанного разбирает только несколько слов. Его масштаб знаний корейского языка критично мал, и то благодаря одной соседской тетушке с добрыми глазами и морщинками у губ. / Когда Лухань первый раз оказался у границы, забыв про родительские запреты не уходить дальше трех домов, то удивился. Поле, большое такое, неуютное, иссушенное, а посреди него ещё и стена. Которой ни конца, ни края. По крайней мере, Лухань пошел сначала налево, потом обратно, направо, и – ни одной двери, ни одной лазейки. Монолитные бетонные стены. Жутковато. А ещё Лухань дает стрекача с конечной станцией «родной двор», когда слышит за стеной (в этом месте выбоина, запаянная частой решеткой) какой-то шорох. Много ли надо четырехлетнему ребенку, чтобы испугаться? Когда Лухань оказался у границы в третий раз, то после шороха последовало что-то явно доброжелательное на смутно знакомом языке. Когда Лухань оказался у границы в двенадцатый раз, то смог более-менее внятно произнести на корейском «добрый день». В этот момент он мысленно отсыпал благодарности своей соседке с первого этажа и даже решил при случае порадовать её букетом цветов – ведь женщины всегда улыбаются, получая в подарок цветы. / - Мне запрещают говорить на твоем языке. - А мне – на твоем. / Школьный пиджак бросается на траву, вслед за ним отправляется рюкзак. Звякают ключи в кармане, да где-то над головой кружит пара молчаливых птиц. За стеной тихо; наверное, Минсок еще на учебе. Его родители любят загружать парня, по мнению Луханя, ненужными кружками и секциями. / И черт его знает, сколько еще продлится эта тихая война; граница все еще охраняется, все еще бескрайняя и все еще в одном месте монолитные высоченные блоки разбавляет решетчатое оконце. / Лухань удивляется, когда видит, как сквозь решетку кропотливо просовывается бумажный пакетик. Что это пытается ему передать Минсок? Когда Лухань бережно удерживает пакет в ладонях, за стеной бросается «мне пора» и слышится топот ног. Залитое солнцем поле вмиг становится тусклым. Луханю тоже пора. По пути он раскрывает пакет, стараясь не разорвать бумажные края целиком. В душе Лухань безмерно радуется, ведь это первый подарок, что он получил от своего друга; а Минсок непременно друг, пусть они и не могут вместе погонять мяч или сыграть в шахматы. В записке значится: «мы с мамой делали печенье, и я подумал, что тебе захотелось бы попробовать». Печенья-звездочки вкусные, сдобные, кривоватые на пиках; Луханю хочется разреветься прямо с набитыми щеками. / Лухань готовить не умеет вовсе, а мама вряд ли разрешит взять с собой на улицу что-то вкусненькое. Поэтому Лухань по пути к лесной полосе скрытно атакует розовый куст у богатенького особняка, и до границы добирается почти что бегом и останавливается каждый раз, завидев патрульных. Минсок уже ждет, заполняя ожидание раскачиванием, уцепившись пальцами за решетку. Лухань машет рукой, зная, что его увидят, и проходит оставшиеся метры спокойным шагом; запыхался. Минсок рассказывает про урок географии, говорит, что Япония очень красивая и было бы здорово побывать в Токио и съесть большие пирожки в виде рыбок. А Лухань пропихивает сквозь решетку сорванную по пути белую, чуть пыльную, розу, и благодаря этому вспоминает, как звучит смех Минсока. / - Если бы можно было уехать, мы бы уехали… в Японию, да? Глаза Минсока, перекрывающиеся сеткой решетки, грустно улыбаются в ответ. - Смотрели бы на фейерверки в Танабату, да. – Минсок вдруг смеется и немного отдаляется; наверное, он упирается ногами в бетонный блок и раскачивается на руках. – Я бы заставил тебя надеть юкату. - Эй, я тебя тоже! Лухань упирается лбом прямо в решетку, смешно так надувая губы. Минсок перестает раскачиваться и вновь приближается, обеспокоенно хмурясь. - Война – это плохо, помнишь? Минсок кивает, раздумывает немного и тихо поправляет: - Война – это больно. Луханю чудится, словно в голос Минсока вплетаются частые рыдания, визги пуль, раскрошенные стены, лай замученной собаки. Это угнетает. Лухань трясет головой и поднимает взгляд. - Мне пора. Минсок кивает и в одно мгновение спрыгивает на землю. Лухань делает то же самое, а когда удостоверяется, что больше не слышит шагов друга, срывается на бег. Если они будут бежать с одинаковой скоростью, то доберутся ли до Японии? Конечно же, нет, думает Лухань, ведь по воде бежать не выйдет. / Минсок не раскачивается, вцепившись пальцами в решетку, не ходит кругами в ожидании Ханя. Он просто сидит, прислонившись спиной к пропитанной холодом стене, и бездумно наблюдает, как лениво совсем ползут над головой тяжелые, словно набитые до отказа водой, тучи. Наверное, попадем под ливень, думает Минсок, и дергается, когда слышит тихое «эй» за стеной. Лухань удивляется на то, что Минсок не хочет показываться на глаза; он думает, что у того синяк под глазом или что похожее, но панику свою предпочитает оставить несказанной. Впрочем, Минсок и сам показывается за решеткой, и даже смеется над перепуганным Ханем. - Я ненадолго, скоро дождь начнется, – начинает Минсок и прячет взгляд в почти что распустившиеся узелки шнурков на своих кроссовках. – Я только скажу кое-что, и мы пойдем по домам, ладно? Лухань кивает, решает не обращать внимания на то, что такой тон голоса не предвещает ничего хорошего. Лучше быстрее узнать, в чем дело, а потом уже рассыпаться изнутри. - Я уезжаю. Лухань моргает, вглядывается точнее в закушенную губу и нахмуренный лоб, улыбается. - Это шутка? Лухань чувствует, что начинает задыхаться, когда Минсок отрицательно качает головой. Казалось бы, воздух уже переполнен свежестью в преддверие затяжного ливня, дыши, сколько влезет, а не выходит как-то. - Держи. Минсок быстро, очень быстро пропихивает в решетку свернутый в трубочку тетрадный листок и спрыгивает на землю. Там уже позволяет себе отвернуться от Луханя и зажмуриться. - Мне пора. Лухань отцепляет пальцы от злосчастной решетки только лишь тогда, когда тучи над головой уже давно заполонили весь небосвод и начинают сбрасывать тяжелые шумные капли. У Луханя дрожат пальцы, когда он разворачивает аккуратно вырванный из тетради в клетку листок, а дрожать губы начинают тогда, когда он пробегается взглядом по первой строчке. «писать что-то на бумаге гораздо легче, чем говорить, глядя в глаза. мне очень жаль, что так вышло, Лухань. эй, знаешь, ты мой единственный друг. обещаю, когда-нибудь ты обязательно наденешь юкату! и, если захочешь, я тоже. обещаю, что мы увидимся. просто помни это. хорошо, Хань?» Лухань возвращается домой, когда сумерки уже переползают границу лесной полосы, а першение в горле становится нетерпимым. Война – это больно, пишет Лухань на следующий день, задумавшись и отвлекшись от темы урока. В конце концов, эти парты и без того расцарапанные и словно на выброс. Можно и добавить грязи. Война – это плохо, помнишь? – добавляется на парте через год. Лухань узнает о том, что в его классе новый ученик, когда видит, кто сидит на его месте. И, если честно, он не хочет знать, что тут делает паренек из другой страны; вроде как доступ в город Луханя закрыт; вроде как они должны были встретиться в Японии. Вроде как Лухань счастлив.