Привет из прошлого

      — А теперь перерыв, тридцать минут. Ждём Максима и прогоняем общую песню, — громко проговорил Дима, хлопая в ладони, чтобы его точно услышали.       Его голос разрезал пространство павильона, заполняя собой гулкое, немного пустое после репетиции помещение. Люди начали медленно расходиться, переговариваться, движение стало более расслабленным, но внутри у Димы, наоборот, всё сжималось.       Полтора часа репетиции пролетели незаметно, будто скомкались и исчезли. Время в последние дни вообще вело себя странно — оно то тянулось, долго и вязко, то вдруг срывалось с места, оставляя после себя только ощущение, что ты не успел ровным счетом ничего. Подстроиться под это было невозможно, как ни старайся.       Дима медленно обвёл взглядом павильон и почти сразу остановился на Пелагее.       Она сидела чуть в стороне, в тени, будто нарочно выбрала место, где её было бы меньше всего видно. Закрытая поза — руки скрещены на груди, плечи чуть напряжены, взгляд опущен куда-то в пол или в пустоту. В этом было что-то отстранённое, почти недосягаемое, как будто между ней и остальными пролегала невидимая граница.       И от этого Диме стало ещё тяжелее.       Он перевёл взгляд дальше — туда, где Ника, оживлённая, что-то с восторгом рассказывала Сергею Сергеевичу. Её маленькие жесты, сияющие глаза, живая энергия — всё это сейчас выглядело таким хрупким, таким хранящим в себе доверие, что от одной мысли, что это доверие скоро будет разрушено, внутри всё болезненно сжималось.       Дима сделал глубокий вдох и направился к Пелагее.       — Привет, — тихо сказал он, опускаясь рядом.       Его голос стал почти камерным, будто он боялся нарушить её внутреннюю тишину. Но она всё равно отреагировала — едва заметно вздрогнула и сразу же напряглась, будто его присутствие само по себе было слишком ощутимым.       От неё веяло усталостью — не физической, а той, которая проникает глубже, под кожу, в мысли, в саму способность жить и держаться на плаву. И ещё — безнадёжностью, тихой, но плотной, как пыль в старом забытом доме.       — Как-то ты не очень хорошо выглядишь, Поль… — аккуратно начал Дима, не понимая, как к ней подступиться-то. — Всё в порядке?       Пелагея медленно повернула к нему голову. Её взгляд был тяжёлым, но уже не прячущимся. Она смотрела прямо, без попыток скрыться или отвести глаза. Больше нечего было скрывать, больше не душило чувство вины.       — Всё ли у меня в порядке? — переспросила она, и в голосе не было истерики, только сухая, выжженная ирония. — Мне кажется, для человека, который не спал три дня и которому вот-вот придётся рассказать дочери, что вся её жизнь строилась на… лжи, я выгляжу довольно неплохо.       Дима на секунду отвёл взгляд, словно это помогало удержаться.       Он чувствовал её состояние почти физически. Тяжесть, которая давит на плечи, забирает силы, не даёт ни выдохнуть, ни сделать шаг вперёд.       — Ты сама расскажешь? Или вместе? — тихо спросил Дима, решая её реплику оставить без комментариев. — Ты уже решила?       В его голосе звучало не столько требование, сколько осторожность. Он действительно не знал, как правильно. Где его место в этом разговоре? И есть ли оно вообще?       Но продолжить им не дали.       — Мамуль! — раздался рядом звонкий голос.       Ника подбежала к ним легко, как всегда — будто в её мире всё ещё было просто, ясно и безопасно. Растрёпанные волосы, живой взгляд, лёгкая улыбка — в этом было столько детской непосредственности, что на секунду казалось: ничего плохого не может произойти.       — А давай в буфет сходим? — протянула она, глядя на маму с самой хитрой улыбкой. — Очень хочется пить…       Пелагея на секунду закрыла глаза, собираясь с силами.       А потом перевела взгляд на Диму.       — Дим, у тебя в гримёрке есть что-нибудь попить? — неожиданно спокойно спросила Пелагея. — Мы же как раз хотели поговорить… втроём?       Всё понял.       — Да, — кивнул он, поднимаясь и протягивая Нике руку. — Чего-то особенного не обещаю, но вода точно есть. Подойдёт?       — Да, — тихо ответила она, уже без прежней уверенности. Но руку все же взяла и без тени сомнения направилась вслед за своим наставником, прочь со съемочного павильона.       Они двигались по коридору молча. Это молчание было особенным — плотным, как будто воздух между ними стал тяжелее. Даже Ника, обычно болтливая до невозможности, вдруг притихла. Она шла чуть ближе к Диме, но время от времени оглядывалась назад — туда, где шла мама. Будто проверяла: не исчезла ли она?       Дима открыл дверь гримёрки и пропустил их вперёд.       Внутри было привычно тихо. Знакомое пространство, но сейчас оно казалось другим — более тесным, более замкнутым, как будто стены чуть приблизились друг к другу. А в голове какой-то неприятный внутренний голос напомнил, что за последнюю неделю ни один разговор в этих стенах не прошел хорошо.       — А о чём вы хотели со мной поговорить? — наконец не выдержала Ника. Её голос стал тише, осторожнее. Она переводила взгляд с мамы на Диму и обратно, пытаясь найти хоть какую-то подсказку, но её не было.       Пелагея сделала глубокий вдох. Отступать было некуда.       — Помнишь, я пару дней назад спрашивала тебя про папу? — начала она осторожно, внимательнее всматриваясь сейчас в каждое движение, каждый вдох и выдох дочери. — Я тогда хотела понять… если бы он вдруг нашёлся… ты бы хотела с ним познакомиться?       — Ну… наверное… — неуверенно проговорила Ника, рефлекторно пожимая плечами, в действительности даже не рассматривая такой вариант развития событий. — А он что, закончил работать и скоро приедет?       И этим простым, по-детски наивным вопросом она словно выбила воздух из комнаты. А заодно и из легких своей матери.       — Господи, я не могу… — чуть ли не хныча от абсурдности ситуации, Пелагея накрыла ладонями свое лицо, словно можно было сейчас в них спрятаться и не видеть… Не видеть этот напуганный, ничего не понимающий взгляд Вероники.       — Ник, помнишь, я говорил, что мы с твоей мамой были друзьями? — неожиданно Дима решил взять на себя инициативу. Он сделал шаг вперед, словно пряча за спиной блондинку. Говорил мягко, стараясь не напугать. — Мы много времени проводили вместе… гуляли…       — Да, помню, — Ника кивнула. — Только я не понимаю, причём тут это…       — Мы правда сначала просто дружили… Какое-то время, а потом… В какой-то момент поняли, что любим друг друга, — Дима говорил аккуратно, старательно подбирал слова, чтобы у Вероники не возникло лишних и ненужных вопросов.       Пелагея посмотрела на него с неожиданным удивлением. Это было так просто. Так правильно. И она впервые почувствовала, что сейчас они действуют, действительно, как родители, основная задача которых — огородить своего ребенка от лишних переживаний, потрясений и психологических травм.       Она мягко коснулась его спины, аккуратно провела рукой вниз от плеча… И в этом прикосновении было тихое «спасибо».       — Да, Ник… — продолжила уже сама Пелагея, сохраняя осторожность и аккуратность разговора. — Мы с Димой полюбили друг друга… А потом я узнала, что беременна тобой…       Ника нахмурилась. Пазл начал складываться. Но она всё ещё ждала подтверждения.       — Ник… — голос Поли предательски дрожал, она незаметно сжала рубашку Димы за спиной, словно цепляясь за неё, как за спасательный круг, а после набрала побольше воздуха и все же сказала:        — Дима — твой папа.       Ника не ответила сразу. Внутри неё в этот момент словно что-то щёлкнуло и остановилось. Она стояла между ними, взгляд её медленно, почти растерянно, скользил с Пелагеи на Диму, цепляясь за их лица, за интонации, за малейшие изменения, будто она искала в них подтверждение, что это ошибка, что это какая-то странная шутка, которая сейчас обязательно закончится, и всё снова станет понятным, привычным и безопасным, как было ещё минуту назад… Однако ни на одном из их лиц не было даже намёка на это — только напряжение, тихая, сдержанная серьёзность и какая-то тяжёлая правда, от которой становилось трудно дышать.       — В смысле… это… как? — выдохнула Вероника, голос прозвучал тихо, осторожно, словно она боялась, что если скажет это громче, то услышит ответ, который ей не понравится.       Пелагея сделала шаг вперёд, но остановилась, словно в этом движении была опасность спугнуть момент, разрушить ту тонкую грань, на которой сейчас всё держалось.       — Никуль… — начала она мягко, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри всё сжималось и дрожало, — Дима — твой папа. Это правда.       Слова повисли в воздухе, плотные, тяжёлые, как будто их можно было потрогать. Тишина накрыла комнату — глубокая, вязкая, в которой даже дыхание казалось слишком громким.       Ника моргнула.       Сначала один раз, потом второй, будто пытаясь вернуть себе ощущение реальности, и снова посмотрела на Диму. В этот раз уже дольше, внимательнее, словно впервые в жизни пыталась разглядеть в нём что-то новое, найти в его глазах ответ, который всё объяснит, но чем дольше она смотрела, тем сильнее внутри нарастало непонимание.       — Но… — губы её едва заметно дрогнули, она чуть покачала головой, будто сама себя пытаясь остановить, — у меня же папа… он в другой стране… он работает…       И в этой фразе прозвучала попытка удержаться за привычную историю, за ту версию мира, в которой она жила всё это время, потому что если она исчезнет то, что тогда останется?       Вероника резко перевела взгляд на Пелагею, словно требуя объяснений, и в этом взгляде уже было что-то новое, более взрослое, серьёзное.       — Ты же так говорила…       И это было не обвинение, а скорее отчаянная попытка понять, как всё могло так измениться, если ещё пару дней назад всё было иначе.       Пелагея сглотнула, делая шаг ближе, но не решаясь подойти вплотную, будто боялась, что любое движение может ещё больше обострить ситуацию. Хотя единственное, что сейчас по-настоящему хотелось — это прижать Нику к себе и начать бесконечно извиняться за все вот это, за всю ситуацию эту дурацкую, за все её шесть лет жизни.       — Я… Да, я так говорила, потому что тогда… тогда это было сложно объяснить, Ник, ты была маленькая, и я…       — А сейчас я большая? — вдруг резко перебила её Ника, в голосе прорезалось напряжение, смешанное с обидой и непониманием.       Дима дернулся, словно от удара, и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, защитить, успокоить, но Ника почти сразу повернулась к нему. Смотрела не него его же карими глазами так строго, что он, вроде как взрослый мужчина, потерялся от неожиданности.       — Подожди… — тихо, но твёрдо сказала она, и в этом «подожди» было столько внутренней собранности, что Дима замер.       Ника снова посмотрела на маму, пытаясь удержать взгляд, удержать связь, за которую ещё можно зацепиться. Наивно, но все же спросила:       — Ты знала?       — Знала, конечно знала… — Пелагея кивнула, и в этом кивке было всё — и вина, и страх, и осознание того, что назад дороги уже нет.       Ника медленно перевела взгляд на Диму, и теперь в её взгляде появилась ещё одна грань — осторожность, почти недоверие, словно она заново пыталась определить, кто он для неё сейчас.       — А он? — спросила она, уже быстрее, цепляясь за логику, за порядок, за хоть какую-то структуру в этом рушащемся мире. — Дима знал?       — Нет… — тихо ответила Пелагея и тоже перевела взгляд на мужчину, который сейчас стоял и не понимал, нужно ли влезать в разговор матери и дочери. — Он узнал недавно.       — То есть… — она сглотнула, а голос её дрогнул, — Ты тоже не знал?..       — Нет, малыш… — выдохнул Дима, также делая шаг к ней навстречу, но осторожно, почти на грани, — Я бы никогда… если бы я знал, я бы никогда не исчез, я бы никогда не оставил тебя!       — Но ты был рядом… — вдруг сказала Ника, и вновь в её голосе не было упрёка, только растерянность, от которой становилось ещё тяжелее, — Ты был рядом всё это время…       Вероника замолчала на секунду, словно пытаясь собрать мысли, которые рассыпались внутри неё. В глазах предательски стали собираться слезы, губы едва подрагивали.       — Ты со мной разговаривал… Ты меня учил… Ты… — голос её дрогнул, — Мы с тобой играли… Так много проводили времени вместе… И ты не знал, что я твоя дочь?       Последний вопрос прозвучал уже совсем тихо, почти шёпотом, и в нём было столько детской боли и непонимания, что ответ казался невозможным.       — Нет… — так же тихо ответил Дима, опуская голову, словно ребёнок тут не Ника, а он. Его словно пристыдили, нажали на больную рану, которую он сам себе простить не мог.       Ника сделала шаг назад.       Потом ещё один.              Её взгляд метался между ними, как будто она пыталась найти хоть одну точку опоры, но всё, за что можно было зацепиться, оказалось ненадёжным.       — Вы… — она запнулась, и губы её дрогнули, — Вы обманывали… Вы оба меня обманывали!       Пелагея резко подалась вперёд, почти отчаянно протягивая руки к дочери, чтобы обнять, чтобы успокоить:       — Вероника, пожалуйста, это не так, мы просто хотели…       — Чтобы я не знала? — резко вскинула она голову, и в голосе впервые прозвучала настоящая боль, — Чтобы я просто жила и не задавала вопросы?       — Чтобы тебе было легче… — тихо, почти умоляюще ответила Поля, на глазах у которой уже тоже заблестели слезы.       — Мне сейчас не легче! — сорвалась Ника, и голос её стал громче, надломленным.       Она резко отвернулась, быстро проводя ладонью по глазам, будто пытаясь стереть слёзы, которые уже невозможно было удержать.       — У меня был папа, который просто не мог приехать… — тихо, почти себе под нос, — А теперь он здесь… И всегда был здесь… И вы всё знали, но обманывали меня…       И эти слова повисли в воздухе, окончательно разрывая ту хрупкую тишину, которая ещё держалась между ними.       Пелагея сделала шаг, снова протягивая руку, уже почти не надеясь, но всё ещё пытаясь удержать её рядом:       — Ника…       Но она отпрянула, резко, как от чего-то горячего.       — Не надо…       И в этом коротком, почти шёпотом сказанном «не надо» было столько боли, что Пелагея застыла, не в силах сделать ещё один шаг.       Ника оглянулась — быстро, растерянно, словно потерялась в этом пространстве, в этих людях, в новой правде, к которой она просто-напросто не была готова.       И потом вдруг резко развернулась и побежала прочь из гримёрной.       — Ника! — одновременно выдохнули Дима и Пелагея, но она даже не думала останавливаться.       Дверь захлопнулась за ней, оставив после себя оглушающую пустоту.       В комнате стало тихо.       Пелагея медленно прикрыла рот рукой, пытаясь остановить приближающуюся волну слёез. А Дима стоял неподвижно, глядя в ту сторону, куда только что выбежала его дочь, и впервые по-настоящему понял:       Он стал отцом не тогда, когда услышал правду — а в тот момент, когда его дочь не смогла эту правду принять.       И отцовское сердце впервые разбилось на множество осколков.