Привет из прошлого

      Дима влетел в съемочный павильон так резко, что дверь за его спиной с глухим стуком ударилась о стену. Он даже не попытался замедлиться — шаги гулко разносились по пустеющему пространству, отдаваясь где-то внутри неприятным эхом. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось, а взгляд метался по сторонам в отчаянной попытке зацепиться хоть за что-то знакомое, маленькое, родное.       Ничего.       Хотелось закричать. Громко. До хрипоты. Хотелось схватить первое попавшееся под руку и с силой швырнуть в стену, лишь бы хоть как-то выплеснуть это нарастающее, удушающее чувство паники, которое поднималось изнутри, сжимая горло.       Но вместо этого Дима только резко провел ладонью по лицу и, стиснув зубы, заставил себя говорить.       — Максим, репетиция отменяется, — быстро, почти отрывисто бросил наставник, даже не глядя толком на мальчика, лишь краем глаза улавливая его растерянность. — Я приношу извинения. Мы обязательно всё отработаем, до финала десять дней, мы всё успеем.       Он говорил автоматически. Слова вылетали сами, отточенные годами, но за ними не было ничего — ни смысла, ни присутствия.       — По какой причине вы отменяете репетицию? — недовольно уточнил отец Максима, делая шаг вперед. В голосе звучало раздражение, и Дима это слышал, но сейчас это было настолько не к месту, что внутри только сильнее дернуло.       — По личной причине, — выдохнул Дима, уже не сдерживаясь. И в этом коротком ответе было столько напряжения, что дальнейшие вопросы отпали сами собой.       Личная причина.       У него, черт возьми, пропала дочь!       Не абстрактная, не «чужая» — его. Его дочь. И она где-то здесь, в этом огромном, запутанном здании, среди чужих людей, коридоров, дверей. А они спрашивают про репетицию?       — Ребят, можете тоже расходиться, — уже громче добавил Дима, обращаясь к оркестру, и машинально кивнул. — Сергей Сергеевич, извините.       Дима раздавал указания, почти не осознавая, что именно говорит, одновременно прокручивая в голове один и тот же вопрос: что делать? Куда идти? К кому обращаться? Поднимать охрану? Просить перекрыть выходы? Бежать самому и обыскивать каждый коридор, каждую комнату?       Он был готов на всё.       Люди начали быстро собираться, переглядываться, но никто не решился спорить. Атмосфера стала слишком тяжелой, слишком заряженной — даже самые далекие от ситуации почувствовали: сейчас не время задавать вопросы.       Люди начали быстро собираться, переглядываться, но никто не рискнул спорить. Атмосфера была слишком напряженной, почти звенящей. Постепенно гул стихал, и в этой нарастающей тишине нерв внутри Димы натягивался до предела.       И в этот самый момент в павильон буквально влетела Пелагея.       Она не шла — она почти бежала, задыхаясь, цепляясь взглядом за каждую фигуру, каждое лицо, будто надеялась увидеть среди них маленькую знакомую макушку. Волосы выбились из прически, щеки пылали, дыхание сбилось.       Дима сделал шаг ей навстречу.       Они договорились разделиться. Дима проверил всё по пути сюда, Поля ушла в другую сторону, делая крюк. Договорились встретиться здесь — в любом случае. И вот она здесь.       — Нашёл? — выдохнула она, даже не остановившись толком, и тут же схватила его за предплечье, вцепившись так, будто от этого зависело всё. Пальцы были холодные, дрожащие. Взгляд метался по залу, не задерживаясь ни на чем.       — Если я тут стою один, как думаешь, что это может означать? — слова сорвались раньше, чем он успел их остановить.       Пелагея отшатнулась, словно он её только что ударил. Пальцы ослабли, взгляд потух, и в глазах тут же блеснули слёзы. И в ту же секунду его накрыло волной сожаления.       — Поль… — он сделал шаг ближе, уже тише, почти виновато. — Прости. Я… я тоже на взводе. Я не знаю, что делать. У меня такого никогда не было…       Дима говорил и сам слышал, как срывается голос, как исчезает вся привычная уверенность.       А Пелагея вдруг взорвалась.       — Ты! Это ты во всём виноват! — слова вылетели резко, больно, и вместе с ними она начала бить его в грудь кулаками — быстро, беспорядочно, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся за эти часы, за эти дни, за эти годы боль.       Дима даже не попытался остановить её сразу. Он просто стоял, принимая эти удары, потому что понимал — ей сейчас нужно это выплеснуть.       — Пока тебя не было, она никуда не убегала! — голос срывался, переходил на крик. — Мы жили нормально! Я справлялась! А теперь что?! Она убежала! Одна! Ты понимаешь вообще?!       Она ударила сильнее, но в этом жесте было лишь отчаянье.       — Если бы тебя не было, всё было бы спокойно! — почти всхлипом. — Ты всё ломаешь! Всегда! Ты приносишь только боль!       Дима резко перехватил её запястья, остановив удары, и тут же, не давая ей снова вырваться, притянул к себе, крепко обняв.       — Тише, Поля… — проговорил он ей в волосы, удерживая, не давая вырваться. — Успокойся, слышишь? Мы найдём её. Я тебе обещаю.       Пелагея попыталась вырваться, упиралась ладонями ему в грудь, отворачивалась, но он только крепче сжал её, перехватывая запястья, прижимая к себе, словно боялся, что если отпустит — она рассыплется.       И постепенно её сопротивление ослабло. Плечи перестали дергаться, дыхание стало глубже, ровнее.       — Спасибо… — едва слышно прошептала Пелагея, позволяя себе сейчас просто обмякнуть в его руках, уткнувшись лбом ему в грудь.       Дима закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого какого-то бесконечного доверия, от этой хрупкости. Он гладил её по спине, медленно, успокаивающе, сам цепляясь за это прикосновение, как за спасательный круг.       И именно в этот момент раздался короткий, резкий звук — уведомление.       Он сначала даже не обратил внимания.              Телефон.       Дима нехотя отстранился, но руку с её талии не убрал, будто боялся, что если отпустит — она снова развалится на куски. Второй рукой он быстро вытащил телефон из кармана и, нахмурившись, вчитался в экран.       И в следующую секунду лицо изменилось.       Напряжение исчезло, словно кто-то разом выключил тревогу.       — Полька! — выдохнул Дима, резко ожив, и, не сдержавшись, подхватил её, чуть приподнимая над полом, как ребёнка.       Пелагея от неожиданности вцепилась в его плечи.       — Что? — она сразу встрепенулась, вцепилась пальцами в его плечи, всматриваясь в лицо. — Что случилось? Что там?       Он рассмеялся — коротко, нервно, но с облегчением.       — Гагарина написала, — быстро сказал Дима и тут же снова достал телефон, показывая экран. — Ника у неё!       Пелагея буквально впилась взглядом в сообщение, и с её плеч будто действительно свалился невидимый груз.       — У неё… — повторила она тише, уже больше для себя. — Дома?       — Похоже на то, — кивнул Дима, наблюдая, как меняется её лицо, как уходит паника, как остаётся только усталость и облегчение. Пальцы всё ещё сжимали его плечи, но уже иначе — не в панике, а в облегчении.       — Но как… так быстро? — она покачала головой, будто не успевая за происходящим.       — Похоже, пока мы тут круги наматывали и… — Дима чуть улыбнулся, — выясняли отношения, Полинка перехватила и увезла нашу дочь с собой.       Он говорил спокойно, но в глазах светилось то же облегчение.       Пелагея медленно открыла глаза.       И только сейчас заметила, как он смотрит на неё — внимательно, с какой-то бескрайней заботой и теплотой. И на душе становилось спокойнее.       — Наша дочь, значит? — тихо переспросила Пелагея и лукаво улыбнулась, словно смакуя эту фразу «наша дочь».       — Наша. А чья ещё? — Дима улыбнулся мягко, почти устало. — Чей ещё ребёнок мог бы устроить родителям такие эмоциональные качели и игру в прятки в «Останкино»?       Она невольно выдохнула, и в этом выдохе было столько всего — усталость, страх, облегчение… и что-то новое, непривычное.       Он всё ещё держал её за руки.       Не отпускал.       — Едем за ней? Или еще постоим? — тихо спросил Дима и чуть потянул её на себя, их руки невольно двинулись, будто в каком-то тихом, почти незаметном танце.       — Да, поехали, - Пелагея кивнула почти сразу, но рук не расцепляя.       — Я за рулём, — почти автоматически добавил он, уже направляясь к выходу и потянув её за собой. — Тебе сейчас нельзя, поубиваешь еще кого-нибудь по пути...       И, казалось бы, ничего не изменилось — те же коридоры, те же приглушённые голоса где-то вдалеке, те же бесконечные переходы «Останкино», в которых так легко потеряться, но внутри у них обоих вдруг стало иначе.       Легче.       Настолько резко и неожиданно, что это даже пугало.       Они шли быстро, почти не разбирая дороги, всё ещё держась за руки — крепко, будто боялись потерять друг друга в этом лабиринте так же, как только что потеряли Нику. И, наверное, если бы кто-то сейчас обратил на них внимание, то не сразу бы понял, что произошло. Потому что в этих движениях, в этой спешке, в этом сбившемся дыхании было слишком много всего сразу: тревога, облегчение, остатки страха… и что-то ещё...       Пелагея шла рядом, чуть сзади, всё ещё не отпуская его руку, и сама не сразу заметила, как крепко сжимает его пальцы. Будто проверяла — он правда здесь? Не исчезнет? Не окажется очередной иллюзией, за которую она по привычке боится зацепиться?       Странное чувство.       Непривычное до невозможности.       Семь лет она жила иначе. Семь лет всё, что касалось Ники — решения, страхи, бессонные ночи, болезни, радости, первые победы — всё это было только на ней. Да, рядом была мама, поддержка, помощь, тепло, но это было другое. Это была опора, но не разделённая ответственность. Не тот человек, который так же, как ты, несёт это на себе этот груз родительства.       А сейчас…       Сейчас рядом шёл человек, который только что с такой же паникой искал их дочь по этим бесконечным коридорам. Который срывался, злился, терялся — но не отходил в сторону. Не перекладывал. Не исчезал.       Человек, который в эту секунду переживал ровно так же.       И от этого внутри становилось странно тепло.       Пелагея поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не нужно держать всё в себе, не нужно быть сильной «за двоих», не нужно просчитывать каждый шаг в одиночку. Можно просто идти рядом. Можно позволить себе не знать, что будет дальше. Можномразделить.       И от этого было одновременно легче и страшнее.       Потому что к этому тоже нужно привыкнуть.       Дима, не отпуская её руки, чуть сжал пальцы в ответ, будто почувствовал это её внутреннее колебание. Он не смотрел на неё — просто шёл вперёд, уверенно, быстро, но в этом простом жесте было больше, чем в любых словах.       Он здесь.       Он рядом.       И он не уйдёт.       — Всё будет хорошо, — негромко сказал Дима, не оборачиваясь, будто продолжая свою же мысль, которую не договорил раньше. — Мы справимся.       И это «мы» прозвучало так естественно, так спокойно, что Пелагея на секунду даже сбилась с шага.       Раньше этого слова не было. Раньше было «я». Иногда — «мы с мамой».       Но не так.       Не с ним.              Поля ничего не ответила, только сильнее сжала его руку, и этого оказалось достаточно.       Где-то глубоко внутри ещё оставалась тревога — за разговор, за реакцию Ники, за то, что будет дальше, — но поверх этого впервые за долгое время появилось что-то другое.       Надежда.       Тихая, осторожная, ещё неуверенная, но уже живая. Просто потому что теперь они не по разные стороны.       Теперь они — вдвоём.