Привет из прошлого

      Наверное, только слепой сегодня не мог заметить, какие взгляды бросал наставник Дима Билан в сторону матери своей подопечной. В этих взглядах было слишком много — и откровенное восхищение, и тихая радость, и что-то такое личное, почти неуместное в пространстве, где каждое движение обычно выверено и подчинено работе. Это не осталось незамеченным, потому что люди вокруг умели считывать подобные вещи быстрее любых слов, а потому по углам то и дело поднимались приглушённые разговоры, в которых вперемешку звучали догадки и неизбежное любопытство. Многие, как ни странно, припоминали и узнавали в светловолосой девушке ту самую — бывшую Димы Билана, и от этого интерес только разрастался, как снежный ком, подхватывая всё новые взгляды и перешёптывания.       И если Дима, казалось, совершенно не замечал ничего вокруг, легко и уверенно погружаясь в репетиции, отдаваясь работе, детям, музыке и финалу, то Пелагея под этим невидимым, но ощутимым давлением буквально сжималась, будто становясь меньше, чем есть на самом деле.       Пелагея чувствовала на себе каждый взгляд, каждое перешептывание. Они будто ложились тяжелым грузом на плечи, заставляя невольно искать укрытие. Она и так выбрала самое дальнее место — в углу, почти в тени, где свет падал мягко и не привлекал лишнего внимания.       Там было тише, спокойнее, безопаснее.       Она сидела, стараясь стать как можно незаметнее, раствориться в этом пространстве, но чужие взгляды всё равно находили её. Снова и снова.       И только один взгляд она ждала.       Когда Дима на мгновение отвлекался, когда его глаза находили её среди всех — пусть на секунду, пусть вскользь — внутри становилось легче. Это была словно тихая опора, как напоминание, что она не одна в этом шуме, в этом внимании, в этом странном, непривычном положении.       Пелагея не понимала, откуда столько интереса. Да, они пришли вместе, но ведь это была случайная встреча на парковке у машины. Действительно банальное совпадение и не более. Они не держались за руки, не позволяли себе ничего лишнего, не давали поводов. И всё равно этого оказалось достаточно.       И от этого становилось неприятно. Почти гадко.       Поля где-то глубоко внутри понимала, что это неизбежно — быть рядом с ним и не столкнуться с обратной стороной его популярности невозможно. Но она не думала, что это случится так быстро. И так… безосновательно.       — Так, Ника и Максим, можете пока отдыхать, через полчаса репетируем нашу общую песню, а потом идём прогонять финальную со всеми участниками, — быстро сказал Дима, хлопнув в ладони, но даже в этой деловой собранности чувствовалось напряжение, накопленное за последние дни, за весь этот сезон, который вымотал его до предела, — Всё, свободны.       До финала оставались считанные дни, а потому напряжение ощущалось буквально в воздухе. Всё вокруг двигалось быстрее, громче, нервнее. Репетиции стали жёстче, требования — выше. Детей постоянно уводили костюмеры, гримёры, кто-то что-то поправлял, примерял, дорабатывал. В коридорах мелькали люди, разговоры не стихали ни на секунду.       Сегодня, по слухам, приехал сам Юрий Викторович — и это добавляло ещё больше напряжения.       Дети тут же оживились, переглянулись и разбежались по залу, а вокруг снова закрутилась привычная суета — кто-то спешил к костюмерам, кто-то к гримёрам, кто-то просто выдыхал, падая в кресло, но постепенно шум начал стихать, и в пространстве стало заметно тише, словно сама студия на короткое время позволила себе передышку.       В этом редком спокойствии Дима снова нашёл её взгляд.       И уже через мгновение направился к ней, не торопясь, но уверенно, игнорируя чужие взгляды и насмешки так, будто их просто не существовало.       Он опустился рядом, чуть откинулся назад и на секунду прикрыл глаза, проводя ладонью по лицу, словно наконец позволил себе расслабиться.       — Мне кажется, эта вся шумиха вокруг финала иногда доходит до абсурда, — тихо сказала Пелагея, повернув к нему голову, и в её голосе слышалась усталость, не столько физическая, сколько внутренняя, накопленная за последние несколько часов.       Дима усмехнулся, не открывая глаз.       — Ты просто не представляешь, как сильно я жду этого финала, — протянул он, чуть устало, но с той самой живой эмоцией, которая всегда была его частью. — Для меня это не просто финал, Поль… Это как точка в очень длинной истории, которая с нами тут произошла за эти несколько месяцев.       И это было правдой. Всё, что произошло за это время — Пелагея, Ника, их разговоры, чувства, эмоции — все это перевернуло его жизнь. Добавить к этому концерты, съёмки, интервью и становилось понятно, почему он выглядел так, словно держится из последних сил.       Однако в нём не было ни грамма сожаления.       Только благодарность.       — Но знаешь, — добавил он уже мягче, открывая глаза и поворачиваясь к ней, — этот сезон дал мне гораздо больше, чем я ожидал и вообще мог представить.       Дима протянул руку и осторожно, почти вопросительно накрыл её ладонь своей, и Пелагея не убрала руку, наоборот — чуть сильнее сжала его пальцы, словно сама нуждалась в этом контакте, в этой безусловной поддержке.       — Если бы мне год назад сказали, что мы будем сидеть с тобой вот так… Рядом, спокойно… Что у нас дочь будет шестилетняя… Я бы рассмеялся, наверное, и подумал, что у того человека не все в порядке с головой, — тихо пробормотал Билан, не сводя с Поли взгляда.       Она улыбнулась, но в этой улыбке было что-то немного растерянное.       — Если бы мне год назад сказали, что я вообще окажусь здесь, что Ника узнает правду, что я снова… — Пелагея замялась на секунду, не решаясь произнести это вслух и глядя на их переплетённые пальцы, а потом все же продолжила: — Что я снова буду рядом с тобой… Я бы тоже не поверила.       Дима чуть наклонил голову, всматриваясь в её лицо.       — А сейчас веришь?       Поля не ответила сразу, только провела большим пальцем по его ладони, словно собираясь с мыслями.       — Верю, но… — призналась она тихо, — Меня пугает всё остальное. Все эти взгляды, разговоры, какие-то нелепые сплетни и слухи.       Билан чуть поморщился, но тут же отмахнулся, словно это не имело никакого значения. Важно было лишь то, что она верит.       Верит ему.       Верит в них.       — Пусть говорят, — спокойно отозвался Дима, скользнув рукой выше, к её запястью, и чуть притянул блондинку ближе к себе, — Люди всегда будут говорить. Я тебя уверяю, они уже такого напридумывали про нас всё, что тебе даже и не снилось такое.       Он сказал это почти с насмешкой, но в его движении не было ни капли сомнения — он обнял её так естественно, будто иначе и быть не могло. Нарастающее внутри чувство тревоги и сомнения снова отступали.       — Я боюсь, что это может как-то повлиять на тебя… на Нику… — тихо призналась Поля, почти шёпотом, и в этом признании было слишком много искренности, чтобы его можно было проигнорировать.       Дима мягко коснулся её подбородка, заставляя поднять взгляд.       — Посмотри на меня, — сказал он спокойно, но твёрдо.       Она подняла глаза.       — Я взрослый человек, Поль. И я сам выбираю, с кем мне быть, как жить и кого любить, — его голос стал глубже, серьёзнее, — И мне плевать, кто там что думает.       Он сделал паузу, всматриваясь в её лицо.       — Мне важно только одно — чтобы ты перестала бояться и наконец позволила себе быть со мной. Не наполовину, не оглядываясь, а по-настоящему.       Пелагея едва заметно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой прямоты.       — А мы… Кто мы теперь? — всё же спросила блондинка, почти неслышно, будто этот вопрос был для неё важнее всего.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли иронии.       — Ты серьёзно сейчас? — спросил Дима и чуть наклонился ближе, — Я думал, это очевидно.       Она молчала. Слова застревали где-то внутри, цеплялись за страх, за сомнения, за прошлое. И мужчина покорно выдохнул, будто собираясь сказать что-то важное.       — Мы вместе, Поль, — тихо, но очень чётко произнёс он. — Не знаю, как это правильно назвать, не хочу вешать ярлыки… Но я с тобой, и я хочу быть с тобой. Если ты, конечно, не передумала, ну и если ты сама этого тоже хочешь.       Дима сказал это почти спокойно, но в глубине его взгляда читалось напряжение, ожидание ответа, которое он даже не пытался скрыть.       Пелагея смотрела на него долго, словно проверяя — правда ли это, можно ли верить, можно ли снова сделать шаг.       — Я не передумала и я хочу… Быть вместе, — тихо призналась она наконец, снимая эту напряженную паузу, в которой словно решалась вся их дальнейшая жизнь.       Дима выдохнул, почти незаметно, но плечи его расслабились, а губы тронула улыбка.       Он притянул её ближе, обнимая так естественно, будто иначе и быть не могло, и она не сопротивлялась, наоборот — позволила себе уткнуться в его плечо, на секунду закрыв глаза и просто запоминая это ощущение спокойствия.       И в этот момент им действительно стало всё равно на окружающих, на взгляды, на разговоры, потому что впервые за долгое время они оба чувствовали одно и то же — что дальше они идут вместе, а потому все остальное было уже не так страшно.       — О, а вот и наши голубки, — раздался вдруг голос, который вернул их в реальность слишком резко.       Они одновременно подняли головы.       Перед ними стоял Юрий Викторович Аксюта и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.       — Я могу попросить вас пройти со мной в кабинет? — сказал он сухо, переводя взгляд с одного на другого. — Нужно срочно обсудить один момент.       — Да, конечно, — Дима чуть нахмурился, но кивнул, ослабляя объятья и выпуская из них Пелагею.       — Нет, — тут же добавил Аксюта, — Вы мне нужны оба.       Пелагея медленно поднялась, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение, только теперь уже совсем другого рода — неизвестного. С продюсером она не была знакома лично, никогда особо не пересекалась, а потому не могла даже представить, что ему нужно.       Хотя по его тону, по взгляду, по этой внезапной строгости было ясно одно — ничего хорошего их там не ждёт.

***

      Дима чувствовал себя нашкодившим подростком, которого директор школы застал за углом, целующегося с красивой одноклассницей, и теперь, с тяжёлым, почти театральным выражением лица, ведёт их обоих в кабинет, чтобы прочитать длинную, неловкую лекцию о нравственности, приличиях и границах, которые, по его мнению, они где-то преступили.       Он шёл рядом с Пелагеей по коридору, ощущая её напряжение почти физически — в том, как она держала спину, как сжимала пальцы, как старалась не смотреть на него, будто боялась, что один лишний взгляд разрушит ту хрупкую границу, которую она всё ещё пыталась удержать между ними и всем остальным миром.       Когда дверь кабинета закрылась за их спинами, воздух внутри показался тяжелее, плотнее, пропитанным чем-то тревожным и заранее неприятным.       — Проходите, — сухо бросил Юрий Викторович, пропуская их вперёд, и Пелагея, едва заметно вдохнув, сделала шаг внутрь, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       Она остановилась у стола, не решаясь сесть, а Дима остался чуть позади, внимательно наблюдая за мужчиной, в глазах которого уже читалось раздражение и холодный расчёт.       — Юрий Викторович, что-то случилось? — первым не выдержал Билан, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже поднималась глухая тревога.       — Случилось, — коротко кивнул тот, и в следующую секунду на стол с глухим ударом упал журнал, будто не просто предмет, а обвинение, — Объясните мне, пожалуйста, как я должен, черт возьми, это понимать?       Дима нахмурился, но с места не двинулся, словно заранее чувствовал, что ничего хорошего там нет, а вот Пелагея, наоборот, потянулась к журналу почти машинально, будто ей необходимо было убедиться в этом самой.       И стоило её взгляду зацепиться за обложку, как внутри всё оборвалось.       На глянцевой странице был запечатлён момент со слепых прослушиваний — Дима и Ника, их взгляды, их первые объятья, которые теперь кто-то решил превратить в оружие.       Её пальцы чуть дрогнули, но она всё же открыла журнал.       — Победителем популярного шоу «Голос. Дети» можно стать и через постель… — уверенно начала Пелагея, но уже на этих словах голос её стал тише, осторожнее, словно каждое следующее слово могло ранить сильнее предыдущего.       Она подняла взгляд на Диму, растерянный, ищущий опоры и защиты, но Аксюта не дал остановиться.       — Открой девятую страницу и читай дальше, — сказал он, закуривая и отворачиваясь к окну.       Поля перевернула страницу — и дыхание перехватило.       Среди текста были фотографии.       Старые — семилетней давности, где они с Димой ещё совсем другие, живые, открытые, влюблённые. И новая — где они вместе выходят из «Останкино» и садятся в машину Билана, спеша, встревоженные, ищущие дочь, но со стороны выглядящие как пара, которая даже не пытается скрываться.       Чужой взгляд превратил их боль, их страх, их жизнь — в доказательство.       Пелагея сглотнула и продолжила:       — Неделю назад нам в редакцию пришло письмо, в котором неизвестный источник сообщил нам о том, что у Димы Билана есть внебрачная дочь, которую он активно скрывал до этого сентября. Согласно источнику, дочерью популярного певца является участница проекта «Голос.Дети» — Вероника Ханова. Наши редакторы пробили информацию о девочки и выяснили, что матерью девочки является ранее известная певица Пелагея, которая в середине нулевых состояла в романтических отношениях с Димой Биланом. Роман резко закончился, девушка пропала и вот спустя семь лет на сцене появляется её дочь, которая как две капли похожа на своего звездного отца…       Она запнулась, на секунду закрыла глаза, но всё же заставила себя продолжить, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, липкое чувство унижения.       — Стоит также отметить, что девочка продвинулась достаточно далеко — до финала, не обладая при этом выдающимися вокальными данными. Из всего этого следует, что в шоу можно попасть и пройти до финала имея всего лишь отца в наставниках и большие связи. Неудивительно, если победительницей станет именно Вероника Ханова, ведь, как известно через постель в наше время можно добиться многого. Смотрите финал шоу в эту пятницу на «Первом канале», чтобы ещё раз убедиться в том, что мать в постели наставника, помогает ребенку достичь высот.       В кабинете повисла тишина.       Та самая, от которой звенит в ушах и становится трудно дышать, когда каждое слово уже сказано, но главное только начинается.       Дима стоял, чуть подавшись вперёд, сжатые кулаки выдавали всё то, что он пытался сдержать, и только взгляд — тёмный, тяжёлый — был прикован к Аксюте, словно он ждал, что сейчас всё это окажется чьей-то глупой шуткой.       — Это бред, — резко выдохнул он, и в голосе его уже не было ни привычной лёгкости, ни иронии, только чистая, ничем не прикрытая злость, — Абсолютный бред! Вы сами это понимаете?       Он не собирался сейчас как-то оправдываться, как-то защищаться и искажать факты, которые были изложены в статье. В конце-концов, его родство с Никой и отношения с Пелагеей — это только его личное дело, только его жизнь, в которую посторонних он не намерен был впускать.       Наоборот, он готов был драться, готов был до последнего защищать их.       Аксюта не спешил отвечать, он спокойно затянулся, будто давая этому напряжению ещё немного разрастись, и только потом медленно выдохнул дым, глядя куда-то мимо них.       — Я понимаю, сомнений в вокальном таланте Вероники у меня нет и никогда не было, — наконец сказал он ровно, почти равнодушно, — Но зритель, Дима, тот который прочитает эту статью — он не поймет!       Эти слова прозвучали как приговор.       Дима едва заметно качнул головой, словно не желая принимать услышанное, и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними.       — И что? — голос его стал тише, но от этого только опаснее, — Из-за этого вы собираетесь… что? Переписать финал? Отменить всё? Сделать вид, что ничего не было?       — Да, — перебил его Аксюта, не повышая голоса, но в этом коротком слове было столько окончательности, что воздух в комнате словно стал ещё тяжелее, — Именно это я и собираюсь сделать.       Пауза, которая последовала, ударила сильнее любых криков.       — Ника не будет участвовать в финале.       Пелагея не сразу поняла смысл сказанного.       Слова будто дошли до неё с опозданием, как если бы их кто-то произнёс под водой, приглушённо, не давая сразу осознать всю глубину.       Она медленно подняла глаза, в которых уже начинал зарождаться страх.              — Что?.. — выдохнула Поля, почти беззвучно, и этот звук больше напоминал не вопрос, а попытку оттолкнуть реальность.       — От команды Димы Билана будет представлен только один участник, — спокойно продолжил Аксюта, будто говорил о погоде за окном, — Максим.       — Вы не посмеете, — голос Пелагеи дрогнул, но она вдруг выпрямилась, будто внутри сработал какой-то защитный механизм, — Она готовилась, она… Она жила этими репетициями, понимаете? Она ребёнок, для неё это не просто шоу…       — Повторяю, от команды Билана будет учавствовать только Максим, — отрезал он, даже не взглянув на неё.       Эта сухость, эта равнодушная жёсткость били сильнее слов статьи.              Дима молчал.       Он стоял, опустив голову, будто на секунду давая себе время не сорваться, и Пелагея вдруг ясно почувствовала, как в нём сейчас борются два человека — тот, кто привык к правилам шоу-бизнеса, и тот, кто впервые в жизни оказался в роли отца.       — Вы серьёзно? — наконец тихо произнёс Дима, поднимая взгляд, и в этом спокойствии было что-то пугающее, — Вы сейчас из-за какой-то грязной, дешёвой статьи ломаете ребёнку жизнь?       — Я спасаю свой проект, — холодно ответил Аксюта, словно это было единственным аргументом, который им нужно принять.       — Ценой ребёнка? — Дима усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только горечь и неверие, — Отличный у вас баланс, Юрий Викторович.       Дима замолчал на секунду, будто собираясь с силами, но в этом коротком молчании уже зрело решение — не отпускать ситуацию так просто, не проглатывать её, не позволять ей пройти бесследно, словно ничего не произошло.       Он медленно поднял взгляд на Аксюту, и в этом взгляде не было уже ни растерянности, ни просьбы — только холодная, собранная требовательность человека, который привык отвечать за то, что делает.       — Хорошо, — тихо согласился Билан, но голос его прозвучал тяжело, уверенно, — вы сейчас приняли решение.       Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и чуть качнул головой, словно сам себе не верил.       — Но скажите мне, Юрий Викторович… Как вы это собираетесь объяснять зрителям, которые следили за Никой весь проект и собирались за неё голосовать?       Аксюта поднял на него взгляд, и в этом взгляде не было ни удивления, ни раздражения — только усталое понимание, что наставник, отец, нужное подчеркнуть, так просто не отступит.       — Очень просто, — спокойно ответил он, — Непредвиденные обстоятельства. Болезнью манипулировать не будем, ребёнок все-таки, но… Скажем так, непредвиденные обстоятельства, по которым Нике и Пелагее пришлось вернуться в Лондон. Без конкретики.       Дима тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Непредвиденные обстоятельства… — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус, — Вы серьёзно думаете, что люди в это поверят?       Он сделал шаг ближе к продюсеру, чувствуя, как Поля тут же обхватывает его руку, словно пытаясь остановить от чего-то неправильного, импульсивного.       — Вы убираете участницу за день до финала, вы вычёркиваете её из истории и думаете, что достаточно будет сказать «непредвиденные обстоятельства»? — Билан на мгновение замолчал, а затем добавил уже жёстче, — Вы понимаете, что это будет выглядеть как… как произвол и саботаж?       Пелагея тихо стояла рядом, не вмешиваясь, но её пальцы всё ещё держались за его руку — крепко, почти отчаянно, будто она боялась, что если отпустит, он тоже сорвётся куда-то в сторону, откуда его уже не вернуть.       — И ещё один момент, — Дима не отступал, его голос становился ровнее, но от этого только серьёзнее, — как вы объясните это по отношению к другим участникам?       Он чуть наклонил голову, всматриваясь в Аксюту.       — В других командах будут финалисты, которые прошли полный путь. Двое. Они боролись, они конкурировали, они заслужили это место. А вы… — он сделал паузу, подбирая слова, — Вы просто убираете одного участника из моей команды и тем самым даёте преимущество другому.       Дима выдохнул, проводя рукой по лицу, пытаясь сдержать нарастающее раздражение.       — Это честно?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, почти осязаемые.       Пелагея чуть сильнее сжала его руку, не отводя взгляда от Аксюты, и в её взгляде тоже появился вопрос — уже не просто матери, а человека, который не готов мириться с тем, что происходит.       — Вы понимаете, что сейчас делаете? — добавил Дима тише, но с ещё большей тяжестью в голосе, — Вы не просто убираете ребёнка с финала… Вы меняете саму суть соревнования.       Он посмотрел на него прямо, не моргая.       — Финал должен быть честным. Равным. Когда все участники идут до конца. А вы…       — А я уже все сказал, Дима, — строго прервал его Аксюта, не желая больше выслушивать всю эту пламенную речь. — Оставь, пожалуйста, оценку рисков специалистам. Лучше такой скандал, чем репутационный, который отбросит тень не только на детский «Голос», но и на взрослый.       Пелагея уже не слышала половины их слов.       Внутри всё рушилось.       Тихо.              Постепенно.       Все то, о чем так мечтала Ника, то зачем они в принципе приехали в Россию и решили учавствовать в проекте — все было перечеркнуто одной несчастной статьей.       — Это конец?.. — спросила она едва слышно, глядя куда-то мимо, будто боялась встретиться с их взглядами.       Аксюта посмотрел на неё, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на сожаление, но исчезло так же быстро.       — Да, — спокойно сказал он. — Решение окончательное и пересмотру не подлежит, уж простите!       И этого оказалось достаточно.       Дима сделал шаг к ней почти сразу, будто не позволил себе ни секунды на раздумья, словно тело само приняло решение раньше, чем разум успел вмешаться, и осторожно, но уверенно обнял её за плечи, притягивая к себе ближе, чем это позволяла просто поддержка, ближе, чем это было нужно для приличия, потому что сейчас ему было важно одно — чтобы она не осталась с этим одна.       — Пойдём, — тихо сказал он, уже не глядя на Аксюту, не возвращаясь к нему ни взглядом, ни мыслью, потому что внутри всё уже было сказано, решено, перечёркнуто.       Пелагея не сопротивлялась, лишь на мгновение задержала взгляд на Аксюте, словно надеялась, что что-то еще можно изменить, а потом позволила увести себя, шаг за шагом, будто двигалась не по коридору, а сквозь густой, вязкий воздух, в котором каждое движение давалось с усилием.       Дверь за их спинами закрылась с тихим щелчком, но этот звук прозвучал слишком громко, почти оглушающе, словно поставил точку там, где они до последнего надеялись увидеть хотя бы запятую.       И именно в этот момент она перестала держаться.       Словно внутри что-то оборвалось.       — Дим… это конец… — её голос дрожал, ломался, срывался на выдохе, становился всё тише, будто каждое слово отнимало у неё последние силы, — Ты понимаешь?.. Всё… всё, к чему она шла… каждый день… каждая репетиция…       Поля уткнулась ему в грудь, почти пряча лицо, словно боялась, что если поднимет глаза, то окончательно потеряет контроль, а пальцы её судорожно сжали ткань его рубашки, цепляясь за него так отчаянно, будто он был единственным, что удерживало её сейчас от полного падения.       Дима почувствовал это напряжение, эту отчаянную хватку, и инстинктивно прижал её к себе крепче, одной рукой обнимая за плечи, другой проводя по её волосам, медленно, успокаивающе, как будто этим простым движением можно было хоть немного унять ту бурю, что рвалась наружу.       Он молчал несколько секунд, позволяя ей выдохнуть, позволяя боли выйти, не застрять внутри, а потом всё же тихо заговорил, наклоняясь ближе, почти касаясь её виска:       — Послушай меня… — его голос стал мягче, но в нём появилась та самая уверенность, за которую так легко было зацепиться, — Это не конец, слышишь меня? Ничего не закончилось.       Пелагея покачала головой, не веря, не принимая, и от этого движения её дыхание стало ещё более сбивчивым.       — Но финал… — она всё же подняла на него глаза, в которых стояли слёзы, боль и какое-то детское, почти наивное непонимание несправедливости, — Она же так ждала… Она этим жила…       Дима на секунду закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потому что ему самому было тяжело, потому что внутри у него тоже всё кипело, сжималось от злости и бессилия, но сейчас он не имел права развалиться вместе с ней.       Он должен был быть опорой.       — Поль… — тихо начал Дима, осторожно убирая прядь волос с её лица, — Мне кажется, её настоящая мечта — это не финал.       Она нахмурилась, будто не сразу поняла, о чём он.       — Её мечта — это семья, — мягче продолжил он, глядя прямо в её глаза, не отводя взгляда, — Понимаешь? Настоящая. Та, которую она получила здесь… С тобой… Со мной…       Его голос стал глубже, увереннее, в нём появилась та самая твёрдость, за которую можно было зацепиться.       — Финалов в жизни у неё будет ещё много, — Дима чуть сжал её плечи, словно пытаясь передать ей свою уверенность, — Будут победы, будут проигрыши, будут сцены, будут аплодисменты… И будут падения, без них никак, к сожалению.       Он на секунду замолчал, переводя дыхание, а потом добавил уже тише, почти шёпотом:       — Но самое главное, что теперь мы с тобой рядом с ней. Мы есть друг у друга… И у неё есть мы.       Пелагея слушала его, не перебивая, и с каждым словом внутри неё что-то медленно, болезненно, но всё же начинало успокаиваться.       — Мы справимся, — тихо сказал он, наклоняясь чуть ближе, — Вместе. Вообще со всем справимся. И с этим тоже.       Она судорожно вдохнула, словно пытаясь удержать в себе этот момент, эту опору, эту уверенность, которая исходила от него.       — Может… — её голос всё ещё дрожал, но уже не так отчаянно, — Может, ты прав, конечно… Может, это действительно не самое главное…       Она не была до конца уверена, но ей нужно было во что-то верить, чтобы не утонуть в этом чувстве потери и какой-то безграничной вины.       Словно она снова её подставила.       Снова ей будет больно из-за неё.       Пелагея на мгновение закрыла глаза, прижалась к Диме сильнее, а потом почти неслышно добавила:       — Только вот, как теперь это объяснить Нике?..

Жизнь полна проблем и способов их решения. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся либо уничтожают нас, либо делают нас сильнее. ©Рик Уоррен.