Порочный

Невозможно выразить словами, как я люблю этого мальчишку. Может, если бы я был поэтом или писателем… хотя, тоже не факт. Это чувство растет в моей груди вместе с ним. Я помню, как он начал ползать, а потом пошел, как сказал первое слово. Мне кажется, я чувствую его на расстоянии и точно знаю, что он хочет в данный момент. Иногда мне становится страшно от того, что в один прекрасный день мое сердце не выдержит этой любви и остановится, а я не увижу, как он вырастет и окончит школу, поступит в институт, женится, и у него тоже появятся дети. Над моими страхами Тилль смеётся и говорит, что так не бывает, что от любви никто не умер, по крайней мере, от взаимной. А она у нас взаимная. О, да! И вот сейчас, когда я смотрю на него, на то, как он рисует и смешно зажимает кончик языка между губ, у меня в груди все поднимается и, кажется, не хватает воздуха. Я умру за него, убью любого, подарю целый мир, лишь бы он был счастлив. А ведь было время, когда я его ненавидел. Сейчас мне стыдно и больно вспоминать об этом, но, как я не стараюсь забыть, те события всплывают в моей памяти. Я наказываю себя, извожу догадками и предположениями, а вдруг люди говорят правду, и он родился на свет с пороком сердца из-за негатива, который я выплескивал на него - ещё не появившегося на свет малыша. Друзья не устают разубеждать меня, но я все равно возвращаюсь мысленно в то время, когда только-только узнал, что Пауль станет отцом. Проведенные с Паулем в России два великолепных дня свели меня с ума, другого объяснения тому, что произошло в Берлине, после нашего приезда, я не нахожу. В меня будто сам чёрт вселился, я ему наговорил столько гадостей и обидных вещей, что любой бы другой меня прибил на месте, а он все стерпел и не перестал со мной общаться, даже не взял нового шафера. А я не оценил, наоборот, решил подпортить людям праздник. Специально напившись, как последняя сволочь, вырядившись в рваные джинсы и не совсем свежую рубашку, я пришел в церковь, когда начался сам обряд. Не могу без содрогания вспоминать Тилля, который не знал куда деться от стыда, грустные глаза Пауля и нежные руки Катрин. Она подошла ко мне, успокоила и проводила на мое место. На всех свадебных фотографиях я выгляжу идиотом-клоуном и это уже никак не исправить. Память на всю жизнь. Память – дар и проклятие. Говорят, плохие времена становятся хорошими воспоминаниями. Вот так и у меня, они меня убивают, особенно те, которые возвращают меня во время после свадьбы Пауля.

***

Тем же вечером, когда мы вышли покурить на улицу, я изложил ему свою точку зрения на счет его ребенка от Катрин, заявив, что дети - это мерзкие существа, отравляющие жизнь и требующие неусыпного внимания, они забирают молодость, надежды и мечты. А у него вообще родится больной на голову, вечно орущий комок, за которым всю жизнь придется подтирать слюни. Я до сих пор не понимаю, как Пауль не выбил мне зубы. Откуда столько выдержки? Он просто сказал, что ошибся, поверив в то, что я изменился в лучшую сторону. Но и после этого я не успокоился, а обвинил Катрин в меркальтильности, корысти и лжи. Тилль, от греха подальше, увез меня домой, а утром, когда я умирал от похмелья, провел со мной очень неприятную беседу, поздравляя с тем, что я все же потерял друга. Я два дня после свадьбы сидел дома и ни с кем не желал разговаривать, заперевшись в комнате и отключив телефоны. «Потерял друга! - у меня эти слова не выходили из головы. - Да, я был не сдержан. Ну и что? Разве можно забыть, всё что было между нами и променять меня на жирную дуру? Хотя, она далеко не дура – хитрая, прозорливая тварь! Всё просчитала, подмяла Ландерса и засунула под каблук. Кем она была? Жалкой домохозяйкой, вместе с мужем рассчитывающей бюджет, чтобы до следующей зарплаты не сдохнуть с голоду. Тащившая на себе домашние заботы. А теперь живет в моем доме, пользуется деньгами Пауля, которые он бы без меня никогда бы не смог заработать. А остальные? Как же меня бесило, что её все защищают. Убить бы её, суку! Но ребёнок. Опять этот ребёнок! Мать тоже, суетится, приданное собирает этому дебилу. Риск, родить в таком возрасте дауна огромен, и пусть все анализы хорошие, он все равно будет с отклонениями. Но Паулю плевать, он его видите ли любит». Я весь пылал от гнева, от своей беспомощности, сгорал от охватившей ревности. Тилль, пытаясь меня вразумить, довел до бешенства. Он утверждал, что никакой проблемы нет, Катрин прекрасная женщина, а во мне говорит лишь самолюбие и гордыня. Мы повздорили еще сильней. Дошло до того, что он мне указал на дверь, обещая, что если я еще хоть раз попадусь ему на глаза, придушить голыми руками. Я не мог ни слова произнести от охватившей злобы. Собрав кое-какие вещи и взяв документы, я бросил ему на прощанье: - Шли бы вы все со своей Катрин к дьяволу. Ответом мне послужило гробовое молчание и повернутая в мою сторону широкая, крепкая спина, уверенного в себе человека. Пауль, обо всем узнав, забрал меня и увез в какой-то дом посреди леса, где старался привести в чувства, после скандала. Но, как ни старался, не продвинулся ни на йоту. Меня мучила депрессия, я был подавлен, все зашло в тупик. Я видел как у него опускаются руки, но помогать не хотел. Мне нравилось себя жалеть, и то, что он так обо мне заботится. Посреди окружавшего нас безмолвия лесной тишины Пауль пытался мне объяснить, что ничего не изменилось и не изменится в дальнейшем. А я переносился мысленно в прошлое и понимал, что прежняя жизнь не вернется никогда. Просветление в голове наступило внезапно, когда я, рано утром проходя мимо зеркала, увидал свое отражение: бледный, взлохмаченный, с ввалившимися глазами, в которых была только пустота. Я дотронулся до стекла и долго стоял, разглядывая какого-то чужого мне человека. «Как я мог так опуститься? Зачем довел себя до такого состояния? Почему я мучаюсь? Почему я извожу себя? Зачем я вообще тут?» Чтобы найти ответы, я тихо собрался и, пока Пауль спал, уехал. Я снял квартиру подальше от Берлина и незаметно жил, оборвав все связи с родными и друзьями. Мне и в голову тогда не приходило, на какие страдания я их обрек. Меня искали, Тилль и Пауль места себе не находили, ребята подняли на ноги полицию, мама получила микроинфаркт, а Отто сильно сдал, переживая не только за меня, но и за здоровье жены. За время, проведенное в одиночестве, я прочел очень много научной литературы и, вынашивая в голове мысль о новом проекте, не заметил, как прошло полгода. Я очень сильно скучал, хотел вернуться, но не мог найти в себе силы побороть гордыню, считая, что все сочтут это проигрышем, и я окажусь униженным. Придумывая для себя все новые и новые оправдания, я отсрочивал возвращение домой. Следя за новостями, я узнал, что бизнес у ребят рушится, стройки замораживаются, и Тилль продает завод. - Надо же, без меня никак! – чувство собственной значимости, как наркотик успокоило нервы и подняло настроение, первый раз за все время. – Что? – сказал я телевизору, хотя сюжет давно сменился. - Без Рихарда все пошло прахом? Это было правдой, все рушилось из-за того, что меня не было рядом. Только причина была иная.

***

Слова, произносимые Тиллем, были полны горечи и печали. Он сидел на стуле в промокшем от дождя плаще и мял в руках пустую пачку из-под сигарет. - Знаешь, я так много хотел тебе сказать, а теперь не нахожу слов. Обвинять тебя в чем-то, не вижу смысла, спрашивать, как жил… - он осмотрелся вокруг, - все и так понятно. Единственное, что хочу узнать – ты собираешься вернуться? Оторвав взгляд от своих рук, я взглянул на него: - Не знаю. - Что тебя останавливает? Почему решил все разрушить? - Я ничего не рушил, ты сам меня прогнал, – чувство задетого самолюбия не давало мне простить его и извиниться самому, я, как упрямый осел, стоял на своем и не шел на сближение, хотя всем сердцем желал этого. - Но ведь ты понимаешь, что это было сделано под влиянием момента. На самом деле я этого не хотел. - Момент прошел, Пауль меня неделю в лесу мариновал. Мог бы и приехать. - Я не знал, где вы были, это во-первых… - А во-вторых? – с издевкой спросил я. - Не хотел вас застукать, ненароком… Он знает правду? Меня неприятно задело. Интересно, откуда? - Ты только не думай, что Пауль проболтался или кто-то еще, я же не дурак. Я все понял, как только вы приехали, и ты устроил истерику. - Почему не поднял этот вопрос тогда? Почему молчал? - А разве я имел на это право? Ты так молод и безрассуден, рано или поздно это должно было произойти. Не буду скрывать, было очень трудно выдержать этот удар, но я выстоял. - И чего ты от меня теперь хочешь? – я пинал ногами поверженного, беззащитного человека, заставляя выворачивать передо мной душу наизнанку, и как не странно, не чувствовал к нему ни капельки жалости. - Хочу тебя вернуть, не могу без тебя, – он говорил это опустив плечи, казня себя за то что произошло. - Хотел бы, давно нашел и вернул, – я нагло ему улыбнулся, снова выпустив колючки. По его лицу было видно, что он хотел что-то сказать, но только никак не мог начать. - Что, сказать нечего? - подначивал я. – Отомстил за измену, выгнал меня, причинил боль, унизил. - Я искал тебя повсюду и не находил, – начал Тилль. - Сначала живого, потом думал, что хоть тело найдут. Надежда сменялась отчаянием. Когда поиски не приносили результатов, я обращался к другим сыщикам, я злился на тебя и умолял вернуться. Меня несколько раз вызывали в полицию на опознание, и каждый раз я умирал от страха, боясь, что лежащее под простыней тело, окажется твоим, – его голос становился уверенней, а слова ужасней. - Иногда мне казалось, что я больше не выдержу, я метался по стране, изводя полицию, и сам опрашивал всех, кого мог повстречать, от уличных торговцев, до содержателей притонов. Я ходил по таким страшным местам, где чужака могли пырнуть ножом просто так, ради мелкой монеты, лежащей в кармане, и мечтал, что бы так и случилось – лишь бы больше не испытывать это щемящие чувство неизвестности. Он резко поднялся и подошел к окну, а я сидел, ошарашенный таким признанием и наблюдал за ним. Он постарел. Как странно, ведь совсем недавно он был крепкий, здоровый мужчина, а сейчас выглядел усталым и обреченным, плащ висит на нем, как на вешалке, хотя был в пору. Ботинки, давно не видевшие щетки, и брюки, мятые и неопрятные. У него мелко задрожали плечи и, мне вдруг показалось, что он смеётся, смеется надо мной. Ему весело, что смог меня так разыграть, а я поверил, решил, что дорог на самом деле. А он просто возвращает назад курицу, несущую золотые яйца. - Тилль! – я сорвался с кресла, подошел к нему и развернул лицом к себе. Меня качнуло от увиденного. Я, как громом пораженный, вдруг понял все, прочувствовал каждой клеточкой, как был несправедлив к нему все время. Не только к нему, но и к самому себе. Он меня любил, а я полностью уверенный в том, что могу вертеть им как хочу, пользоваться, почти не давая ничего взамен, прятал от себя чувства, наслаждаясь суррогатом. Всё то, что я так отчаянно желал получить от Пауля, было в нем с избытком. Сила – несгибаемая и неумолимая, характер. Интересно, откуда взялось отупение и слепота, почему я смог забыть, как начинались наши отношения. Чего мне недоставало? По его щекам стекали слезы, а он их даже не замечал. – Тилль, - я обнял его со всей силы. - Почему ты так долго меня не находил? Почему заставил думать, что я не нужен? - Ну что ты, мальчик мой? Как же ты не можешь быть нужен? – он чуть отодвинулся и взял мое лицо в свои ладони. - Ты все, что у меня есть в этой жизни, если тебя не будет рядом, она мне тоже не нужна. - Я так с тобой поступил… - я гладил его по рукам. - Обманул, заставил страдать. - Я не виню тебя ни в чем, и никогда не обвиню, только вернись, – это были слова очень сильного человека, я бы не смог так. - Да, я, Тилль, - он не давал мне говорить, нескончаемо целуя и упрямо тянув к себе, я качнулся и, чуть не упав, схватился рукой за занавески. Крючки под нашей тяжестью поотлетали к чертям собачьим и мы оказались на полу под хозяйской шторой. - Иди ко мне, - его руки проникли под мою одежду, такие знакомые и родные, не позволяя опомниться. Ощущение реальности покинуло меня, чувства которые я так старательно прятал от себя все это время, захватили с головой, сердце учащенно забилось. Тилль знал, что делать с моим телом, оно отзывалось на каждое прикосновение. Я начал раздевать его, чтобы скорей получить наслаждение. Но Тилль не спешил торопиться, он встал, поднимая за меня собой, и повел в спальню. - Я хочу узнать, как с тобой в другой роли, - он нежно обнимал меня, стоя рядом с кроватью, - только очень прошу, будь аккуратен. Одуревший от такого предложения, отбросив все предрассудки, я набросился на него, забыв про прелюдии и ласки. Вырвав из его руки тюбик с лубрикантом и сорвав зубами колпачок, я, не церемонясь, разложил его на постели. Он отталкивал меня, не позволяя сразу войти до упора, просил дать привыкнуть, а я, придавив его тело своим к кровати, крепко держал, не позволяя вывернуться. Мы стали равными, или я или он, но кто-то из нас поднялся на ступеньку к другому. Скука, разъедающая наши отношения, была попрана, мы выгнали её прочь. Всего пара минут и я не мог сдержаться, с рыком я уткнулся в его шею, пока мое тело непроизвольно вздрагивало в оргазме. Он хотел что-то сказать, но я не позволил. Переместившись ниже, я вогнал в него средней палец, и надавил на простату, она была низко, набухшая и готовая разрядиться в любую минуту. Его член упирался мне в горло, пальцы вырывали волосы, он поднимал свои бедра, выкручиваясь в экстазе. Я знал, что с ним происходило в этот момент, какая сладость разливалась в теле, каким огнем разгоралось желание и каким наслаждением сейчас все завершится. Мы вымотали друг друга в этот вечер, курсируя с кухни в спальню. Все обиды, были оставлены в прошлом, все недомолвки досказаны, а претензии приняты к рассмотрению. Теперь можно было возвращаться, меня отпустило наваждение, я знал наверняка, что как партнера, любил, и буду любить только одного человека и этот человек - Тилль, а Пауль, он мой лучший друг, но не менее родной. Я разобрался в себе, понял, чего хотел, хотя и не особо было приятно осознавать себя конченым эгоистом, мечтавшим заполучить недосягаемое и удовлетворить тщеславие. Ничего не поделать, как уж есть. Поймав себя на мысли, что лежу, и глупо улыбаюсь, я засмеялся и уткнулся Тиллю в шею. - Ты чего? – спросонок он подумал, что у меня опять истерика и испугался. - Все хорошо, - я снова уложил его рядом с собой. - Теперь точно все очень хорошо. - Правда? - Да. - И мы едем домой? - Обязательно, - я вздохнул, но не горько, а с предвкушением. - Нас ждет очень много работы. - Кто бы сомневался… - Тилль прижал меня к своей груди. - У тебя цепкий ум взрослого серьезного мужчины и ранимая душа капризного подростка. Упаси Бог встать кому-нибудь на твоем пути, ты же мокрого места не оставишь.

***

Меня ждал сюрприз. Парни и родители украсили наш дом плакатами с надписями «Добро пожаловать домой!», везде развесили надувные шары и накрыли стол. Было приятно, что таить. Ни одного слова упрека в мой адрес, даже когда рассказывали, как искали меня. Оказалось, что они и работу забросили именно по этой причине. А нашел меня в итоге Флаке. Они с Риделем по очереди пересматривали видео в ютюбе, в надежде увидать знакомое лицо, или хоть что-то узнать. Постоянно ругаясь с остальными, упрекаемые, что занялись ерундой, они держали оборону как только могли, и настаивали на своем. Мама, когда оправилась, стала им помогать и от них отстали. Всем было весело, кроме меня, хотя я это скрывал. Пауля все не было, я старался делать вид, что мне все равно, но видимо это получалось плохо. Выходя курить, я высматривал его машину на дороге и возвращался, натянув улыбку. - Хочешь узнать, где Ландерс? – услышав такой вопрос от Шнадера, я немного смутился, стало неловко от того, что я ещё не в курсе, почему его до сих пор нет. - Хочу, - пришлось признаться, не хотелось разыгрывать из себя равнодушного придурка. - Он в больнице… Я не дал Шнайдеру договорить: - Что с ним?! Почему мне никто до сих пор ничего не сказал? - С ним все нормально, - он убрал мою руку, которой я схватил его за ворот рубашки. - Просто сегодня ему разрешили посмотреть на сына, первый раз, – Шнайдер, видя мое изумленное лицо, спросил: - А ты чего, не знал? Тилль не сказал? - Нет. - Мальчик родился месяц назад, чуть раньше срока, и с пороком сердца. - И? – я снова его схватил. - Не тяни! Говори! - Вон он, приехал, - Дум опять оторвал мою руку от себя, поправив гардероб. - Иди и сам все узнай. Пауль припарковал машину и шел к дому, я пошел к нему навстречу, не зная, как и что буду объяснять. Но ему это и не требовалось, он чуть склонил голову вперед, ноздри его раздувались, а взгляд был страшным. - Пауль, ты чего? – я начал отступать. - А ну иди сюда, мать твою! – было видно, что он не шутит, и меня ожидала хорошая взбучка, я все так же задом, ускорил шаг. - С какой такой дури, ты решил так с нами поступить? Стой, сказал! - Пауль, прекрати, - я развернулся корпусом, чтобы бежать. - Ты чего, меня не понял? Сюда иди, сказал! – почти крикнул он, и этого оказалось достаточно, чтобы я начал убегать. Я смог оторваться от него, но чертов забор не дал мне этого сделать. Оказавшись припертым спиной к шершавой древесине я смотрел в глаза Пауля и тяжело дышал. - Прости, я все объясню. - Конечно объяснишь, только за тобой должок, - я не успел сосредоточиться и получил сильный удар в солнечное сплетение. Меня согнуло пополам, свет потух и воздух не мог пройти сквозь сжавшиеся бронхи. Я упал перед ним на колени, в панике осознавая, что он меня ударил. - Ты охренел? – выдохнул я через силу и попытался показать ему фак. - Это ты охренел, - ответил Пауль, отбив мою вытянутую руку. - Я думал что ты умер, что, может, попал под машину и лежишь в каком-нибудь гадюшнике, не помня кто ты, или попал в руки к какому-нибудь обиженному ранее тобой же бизнесмену, – он нагнулся к моему лицу. - Почему ты не дал знать, что жив? А? Хоть одно слово, хоть смс или письмо. За что? - Прости, - я схватился за его брючину. - Я не знал… - Сука ты… - он хоть и высказал это слово с болью, но я понял - прощен. - Я знаю, прости… - еще раз повторил я. Он протянул мне руку: - Вставай, теперь можно и поговорить. - Давай поговорим, - я отряхнул брюки, - только выпить нам не помешает. - У меня все есть, - Пауль вынул из кармана фляжку и, открутив крышку, дал мне первому. - За твоего сына, - я чуть приподнял ее и сделал глоток, от чего поморщился и вытер рот рукой. - Ты в курсе, что у него? – Пауль забрал у меня спиртное, но пока не стал пить. - Да, Шнайдер рассказал. - Рад? – его вопрос резанул меня похлеще бритвы. - С чего ты взял? - Ты главное пойми, - он все же выпил, - тебя никто не заставляет любить мою жену, ты можешь с ней вообще не встречаться. Но моего ребенка ты принять должен. Он мое продолжение, моя плоть, моё будущее. - Я понимаю, Пауль… - Нет, ты не понимаешь, - он меня перебил, - твоя ревность в этом вопросе не имеет места быть. Ты считаешь, что появившись на свет, он отобрал часть моей любви к тебе, моего времени? Нет, – Пауль покачал головой, не дав мне ответить. - Наоборот, это я подарил тебе второго себя. Забудь, просто забудь, что он ребенок Катрин, помни только то, что это мой сын. - Мне трудно так сразу… - Я не прошу сразу, постепенно. Будь к нему внимателен и увидишь в нем меня. Меня же ты любишь, никакого негатива не чувствуешь? - Нет, конечно, но… - Никаких но! Завтра их выписывают, будь любезен быть. - Пауль, можно я не пойду завтра? – почему я не хотел идти, я объяснить не мог даже себе. - Рихард, - он начал злиться, - ты, купив новую тачку, или аппаратуру в дом, волоком меня тащишь смотреть и хвастаться. А у меня сын родился, пойми ты, идиотина, сын! Мой сын! Он пока маленький, но он вырастит и будет с нами спорить, заставлять смеяться, мы станем за него переживать и радоваться. Мы будем его учить, а потом и сами начнем у него учиться. Ты просто осознай, что у меня, твоего друга, родился ребенок.

***

Я думал над его словами всю ночь, но Катрин, как заноза, не давала мне принять мальчишку. Интересно, откуда у меня к ней такая ненависть? Ничего, разберемся потихоньку. Вот если бы ее не было… Я заснул только под утро и в отвратительном настроении, подгоняемый Тиллем, вышел на воздух. Ладно, решил я, посмотрю на мальчишку, сделаю довольное лицо и вернусь домой спать. Пауль передал его мне в руки. Безмятежно посапывающий во сне малыш был точной копией своего отца. Это было так чудно, такой маленький, а уже морщил нос, как Пауль. Он вдруг чихнул и открыл глаза, голубые-голубые, я таких никогда не видел раньше. - Они потом поменяют цвет, - сказал Пауль, внимательно наблюдая за мной. До меня дошло все, что он вчера вечером говорил, про его связь с малышом, про мою связь с ними обоими, про то, что это не просто какой-то там ребенок, а его сын. Он не чужой мне, а самый родной маленький мальчик, чей отец мой лучший друг, человек которого я безмерно люблю, и без которого не мыслю свою жизнь. Мальчик смотрел на меня внимательно, изредка моргая глазками, и было в его взгляде что-то дающее надежду. Вспомнился тот давний разговор с Паулем на его кухне, и стало понятно, что как бы сильно мы не разогнались, нас есть кому поймать. Я сейчас держал в своих руках наше будущее, наследника, потомка. Того, кому смогу все передать. А он, будто читал мои мысли, его личико было серьезным, а глаза неотрывно следили за моим лицом. Именно в это мгновение я привязался к ребенку, между нами возникла связь и, как не удивительно, её почувствовали все вокруг. - Как его здоровье? – ничего больше меня не волновало. - Наблюдаться будем, - я услышал голос Катрин. - Пока нормально. - Как назвали? – Шнайдер и Флаке, протиснувшись между нами, разглядывали малыша. - Рихард, - ответил Пауль с гордостью, и у меня защипали глаза. Это было необыкновенно приятно. - Ну ка, встали, встали, встали! У меня кроме вас еще заказы! – нас начал подгонять фотограф, и на всех снимках я держал маленького Рихарда на руках, так и не отдав его родителям. Я морально успокоился, взялся за работу, восстановил бизнес и принялся за новый проект, мысли о котором успокаивали меня на протяжении моего полугодового изгнания. Рихарда я баловал совершенно бессовестно, нарываясь специально на скандалы с Катрин. Он орал у неё, как резаный, и только на моих руках успокаивался. С наступлением вечера она начинала меня ненавидеть. Потом началось «дай, хочу», за отказом следовало «Рихарда». Пауль не вмешивался, для него было главное, тишина и покой и чтобы ребенок не нервничал. Со дня рождения Рихарда прошло почти четыре года, он рос, ни чем не отличаясь от сверстников. За его сердцем наблюдали лучшие кардиологи и уверяли, что с таким диагнозом люди живут до старости. - Нет, ну гляньте на них! – к нам ворвался Пауль. - Чего расселись? Собирайтесь. Нам до темноты нужно успеть. Эй! – он пихнул меня в плечо. - Опять самобичеванием занимаешься? - Ничего, просто задумался, - ответил я. - Рихард-младший, почему за крестным не смотришь? Что он грустный сидит? – Пауль обратился к сыну. - Пап, - мальчик подбежал к нам. - Я всех нас нарисовал, - он сунул ему листок. – Это - Рихард, я… - указывая пальчиком, объяснял он отцу, - это - Тилль, а это - вы с мамой. - Здорово! – похвалил его Пауль. - А почему Рихард больше всех нас? - Так он же главный! - И не поспоришь, - усмехнулся Пауль и погнал нас вниз.