"Ветер мой"

Когда за липкими парами фруктовых коктейлей и взглядов поднимается луна - это первый момент, в который дышать действительно хочется. Металлические лопасти быстро вращаются под потолком, тихо позвякивая и наматывая поднимающиеся снизу клубы дыма из древнего генератора за сценой. Душно. Кислород здесь – вещь дорогая. В открытые окна не проникает ничего, кроме автомобильных выхлопов, а то, что есть тщательно выфильтровывается десятками прокуренных легких в перегарный смог. Музыкальный автомат у бара вытягивает высокую саксофонную ноту некогда романтичного, а теперь уже основательно затертого хита конца 80-х. Звук получается гнусавым и каким-то пыльным, хотя едва ли кто-то это слышит. Один из новичков, стараясь привлечь внимание, танцует, усердно накручивая тощим задом. И выглядит так сосредоточенно, будто от этого движения зависит вся его жизнь. Кажется, остановись он сейчас хотя бы на секунду, и осыплется всеми своими костями на пол, разлетаясь под столы и ноги официантов. Никто не заметит. Разве что обозлится Хозяин, не досчитавшись к утру несколько тысяч вон предполагаемого заработка. Почти все местные подростки работают здесь. Никто не спрашивает возраст или паспорт, потому что совершенно очевидно: пришел, значит, никто не запретил. Значит, никому ты не нужен. Отброс. Ну, и отношение к себе имеют соответственно статусу. Вот только это не мешает расти потоку приходящих в поисках вакансий. Клуб - единственное место в округе, где никто и никогда не задает неудобных вопросов. Включая и некоторые из тех, что стоило бы задать. Как, например – куда потом деваются все эти девочки и мальчики, возомнившие себя достаточно бессмертными, чтобы прийти. Каждую ночь он выходит в темный проулок, смердящий склизкими лужами из мусорных бачков, закрывает покосившуюся на старых петлях дверь и с наслаждением дышит. От тела пахнет чужим дешевым парфюмом и едким потом. Хочется в душ, но единственное, что можно позволить себе до шести утра – немного воздуха в помойном закутке у черного входа. Шумящий в проводах ветер хватает все, что попадается ему на пути по спящим кварталам и, создавая диковинные миксы разных запахов, щедро делится с пленником этих грязных стен. Гладит щеки и заплетает волосы в причудливую сеть. Над головой луна, как огромная лампа, и будто мотыльки вокруг роятся мелкие облачка и облетающие листья бархатного дерева. Дышать здесь вкусно и легко. И кажется, что тонкий с кислинкой запах растекается не от крадущихся к ногам плетей лимонника, а от самой луны безумно желтой и свежей на темном небе. Рай состоит из трех перерывов по пятнадцать минут. Почти целый час от каждой ночи. Час, когда отцветающий густой сиропной сладостью рододендрон оживляет и пьянит быстрее маленьких розовых таблеток и глотка водки – чтобы запить - из рук Хозяина. Он даже про себя не решается назвать этого человека иначе. Потому что ровно до шести утра есть только сорок пять минут, когда это тело принадлежит ему. Сам знает, что слабость. Что малодушие и грязь. Иной раз до тошноты и дрожи отвращения. Но в голову никогда не приходило плакать. Стыдится, скрывать - да. Но никогда жалеть. Это – работа, и за нее платят деньги. Когда в кармане коротко звонит телефон, он вздрагивает и выключает будильник, установленный на этот пятнадцатиминутный интервал. Поднимает голову, словно прощаясь с ночной прохладой до следующего рая в четверть часа длинной. Широкие окна в здании напротив залиты музыкой, яркой охрой жалюзи и длинными скачущими тенями. Двенадцать часов ночи, танцкласс в Содемунгу живет. Он подходит ближе, к самому забору, отделяющему внутренний двор ночного заведения от газонной лужайки позади хореографической студии. Всего три сантиметра пластика между Чонногу и Содемунгу. Целая пропасть между ними. ----------------------------------------------------- Кто-то засунул ему в нос пачку соли. Старательно растолок и размочил, а после напихал в обе ноздри и еще, кажется, в рот, не особо заботясь об оставшихся не растворенных комках, теперь забивших все выше озвученные отверстия. ДжеХё недовольно крутит головой, пытаясь прогнать неприятное ощущение, но добивается того, что соль попадает еще и в глаза, начиная сеанс их выдирания. - Зи, скотина… - пытается ругаться он, лишь в этот момент понимая, что рот-то на самом деле был относительно свободен. До того, как открылся для реплики. – Шкоза нахен…? - не сдается ольчжан, продолжая попытки ругаться. Сыпучая инстанция налипает на увлажненное тоном лицо, липкие от блеска губы и язык, подозрительно знакомо хрустит на зубах. – Жихо, атьуою! - заканчивает он совсем уж нечленораздельно и садится, зло осматриваясь. Не видно нихрена. Из-под прикрытых век текут слезы, а все попытки их стереть царапают кожу проклятой солью. - Зи, я тебя убью, придурка! Ты знаешь, сколько времени я трачу на свое лицо! - кричит Дже, сплевывая. Аккуратно подолом футболки стряхивает скрипучие кристаллики с глаз и замирает. Он слышит море. Откуда бы взяться морю в поле? Может трава шумит? Да, трава. Конечно, трава. И сырой йодный запах засушенных на солнцепеке водорослей – тоже трава. И истошные крики этих ненасытных летающих свиней, чаек. И соленый вкус на песке с его губ. Трава…, да… Смотреть страшно. Так разве бывает, чтобы человек чуток уснул на фото сете в пригороде столицы, а очнулся на побережье? Разве что в числе его друзей притаилась парочка клинических дебилов. Тогда, в принципе, легко можно обнаружить себя и в соли, и боевой раскраске маркерами за два часа до съемок, и в морге на полке. Шутки ради. Пространство впереди переливается платиной чистого песка и синей гладью волн уходит далеко за горизонт. Ладно, пусть будет море, Дже не против. Он даже любит море. Но вот чего ему точно не хочется, доставлять удовольствие своим мучителям. Не нужно много усилий, чтобы представить с каким садистским ожиданием они сейчас замерли где-нибудь недалеко, наблюдая за извечной жертвой своих розыгрышей. И Ан ДжеХё, конечно, знает какой реакции от него ждут. Поэтому вместо возмущенных воплей он улыбается. Садится, откидываясь на упертые в песок руки, и старательно демонстрирует неземное блаженство. Живот капризно ноет, требуя положенный по времени обед. Но долго сидеть никто и не планирует, потому что никакой имидж не стоит белизны божественной кожи, так быстро смываемой солнцем. Спустя некоторое время, когда, как ему кажется, с блаженством уже можно завязать, неторопливо встает и, чуть зарываясь носками лакированных ботинок в песок, идет к ближайшему валуну, коими пестрит весь пляж, сколько хватает взгляда. Ветер развевает длинные темные волосы и полы шелкового пиджака. И Дже не может удержаться, чтобы не представить себя героем шикарного рекламного ролика. «Баунти», например. Он даже позволяет себе принять несколько эффектных поз, с видимой небрежностью прислоняясь к шершавому боку огромного камня. В его голове звучит замечательно подходящая мелодия, а перед глазами мелькает образ смуглой красотки, примостившейся на пальмовом стволе. Вскоре ему надоедает. Согруппники вдруг оказываются чудовищно терпеливыми, а жара – настойчивой и изматывающей. Последней каплей становится урчание в животе, настолько громкое, что Дже вздрагивает. - Ну, ладно, хватит! Я хорошо провел это время, а теперь пора заканчивать! – ДжеХё упирает руки в бока и оглядывает окрестные пейзажи. Абсолютно безлюдные. – Я есть хочу, между прочим! – добавляет он аргумент, пытаясь подавить растущее внутри беспокойство. Горячий ветер трепет волосы, швыряя их в лицо. Тонкими пальцами ольчжан убирает темные пряди, запутавшиеся в длинных ресницах. Освободившийся от помехи взор вновь упирается в дивную тропическую картинку дикого пляжа. – Что еще я должен сделать, чтобы это прекратить?! – выкрикивает он, собирая в ладони и со злостью откидывая прочь горсть песка. - Уроды! - Кььяяя! – отвечает ему сидящая на камне рядом жирная чайка, а сыто урчащее море вдруг окатывает стеной холодных брызг. - Чего уставилась?! – срывается сбитый с толку ольчжан на единственном живом существе рядом. – Жопа летающая! - Кьяяя! – повторяет собеседница и невежливо поворачивается вышеупомянутым местом. - Да, пошла ты на хер тогда вместе со всеми! – обижается Дже и быстрым шагом идет к ближайшим деревьям. – Я сейчас найду ваши идиотские камеры, и тогда посмотрим, так ли это, правда, смешно. – бубнит он себе под нос, заглядывая под первый попавшийся куст, потом в дупло трухлявого пня и дальше по периметру небольшой песчаной полянки, окруженной дивной растительностью. – И тогда посмотрим, такая ли ты на самом деле крутая! – кричит он, оборачиваясь к чайке и тут же продолжая поиски шпионской аппаратуры. – Я убью тебя, У ЧиХо. – цедит ольчжан сквозь зубы, заглядывая в темнеющую тенями пальмовую чащу. Там, наверняка, кто-то есть. А если и нет – о чем ДжеХё думать совершенно не хочется – тогда там точно должна быть еда. В любом фильме про такие вот тропики герои за обе щеки уписывают дикие бананы, листья и клубни чего-то подземного, с легкостью ловят любой попавшейся палкой рыбу и мастерят ловушки для местного дикого шашлыка. Он бы, в принципе, тоже мог. Что уж тут сложного. Вот только чем дольше Дже всматривается в изумрудный полумрак, тем менее гостеприимным он кажется. Воображение рисует страшные нарывы от укусов малярийных комаров и тропической мушки, переломанные чем-нибудь внезапно упавшим ноги и аппетитно хрустящих костями хищников. - А вдруг я там потеряюсь вообще… - неуверенно сам себе говорит ольчжан и медленно отходит обратно к опушке, устало усаживаясь на горячий песок. Точка перед рассветом всегда темней. Словно реальный порог между часовыми спектрами суток. Словно необязательно нырять в утро прямо сейчас, а все еще можно споткнуться и остаться навсегда в этом самом моменте за секунду до первых лучей солнца. Лежать на песке, как оказалось, неудобно, даже если нагрести его кучей в метр высотой. В предплечье впиваются мелкие камушки, и острые края ракушек отпечатывают на коже замысловатые узоры. В гудящую от усталости голову пролезает навязчивый шум прибоя, укачивает и тут же пробуждает своей настоящестью. Моря быть не должно. Но оно по-прежнему здесь. Влажный плеск и гравийный шорох гальки, которым отдается вокруг его присутствие, не оставляют ни сомнений, ни, как следствие, надежды. Отчаявшись уснуть, Дже поднимается, вставая на колени. С высоты его лежбища раскинувшийся в десятке метров дальше чернильный провал представляется огромным китом или другим впечатляющим организмом. На его могучем теле по тонким полосам пены несложно угадать находящие морщины волн, их мерные, тяжелые накаты. Как будто дышит гигантский исполин. ДжеХё так и сидит до самого рассвета, разглядывая светлеющую с первыми лучами поверхность воды и сглатывая вязкую от жажды слюну. Пока тянущий голод не заставляет подняться и, размяв затекшие конечности, отправится на поиски хоть какой-то еды. Утренний лес, да еще и на пустой желудок, выглядит дружелюбно. Еще неяркий солнечный свет широкими полосами процеживается сквозь густую шапку древесных и пальмовых крон. Во влажном воздухе оживают сотни птичьих перекличек. Ольчжан с любопытством крутит головой, разглядывая диковинные зонты гигантских папоротников и странные серые грибы у основания могучего ствола какого-то дерева. Он уже было собирается что-то из этого попробовать съесть, когда в плотном коме из зелени рядом различает две большие блестящие ягоды. Рот моментально наполняется слюной от предвкушения удовольствия. Но протянутая рука замирает, потому что темные сочные плоды вдруг на секунду исчезают за моргнувшими веками. Только спустя несколько секунд полного ступора ДжеХё понимает, что это - глаза, внимательно следящие за ним из полумрака