Шизофрения, или Салон Джерарда Уэя

Ночь. Глубокая ночь за окном, и вертушка крутится на подставке из старых газет — это гасит лишнюю вибрацию, так ему кажется. Он сидит в этом старом и очень удобном кресле. Безусловно, это его место в этой комнате. По фэн-шую? Просто оно стоит именно там, где должно стоять. И это чувствуется задницей души, если таковая, конечно, имеется. Ей хорошо и комфортно на этом месте. И эта жуткая усталость отпускает, хоть и ненадолго. Рояль неистовствует, разбавляя ночную тишину. Соседи однозначно и бесповоротно идут нахуй, потому что им не понять. Да и нет никого вокруг, дом небольшой и узкий, и в нём всего три квартиры на втором этаже и арендованные помещения — на первом. За стеной милая и почти глухая старушка. Иногда он помогает ей поднять пакеты с продуктами, без особого, впрочем, энтузиазма — Джерарду не нравится, как пахнет старость. Этот запах пугает, и ему хочется забиться в тёмный угол от него, спрятаться, укрыться одеялами, как в детстве с Майки, и никогда не чувствовать его снова. Чтобы Она не нашла его, безглазая. У Неё к нему большой и длинный счёт сломанных планов, и чудо, что они до сих пор не встретились. — Ты сдаёшь, Джерард. Глоток. Сегодня это виски, коньяки кончились. — Твоя глупая вера убивает тебя. Тяжело верить в одиночку? — Я всегда верил в одиночку, мне не привыкать. — Врёш-ш-шь… Морщится. Снова глоток. Виски палёный и дешёвый, но чтобы не слышать — надо напиться. Да, раньше он верил вместе с учителем. Тот передал ему эту веру в свои силы: менять и влиять, перекраивать, подправлять, внушать… А теперь уже очень долгое время он верит один. Это тяжело. Это — непростой груз. Но и «особых» клиентов у него было немного. Сейчас же Вселенную будто прорвало. — Ты так торопишься с этой девочкой. У неё мало времени? — Мало. Но я успеваю. — Ты самоуверен. А если завтра тебя собьёт машина и ты сдохнешь? — тихий кашляющий смех. — Значит, мне уже станет всё равно. — Врёшь… Ты любишь жизнь, хоть и убиваешь себя каждый день. — Это ты убиваешь меня каждый день, ёбаная ты сука, — устало отвечает Джерард, опуская голову с закрытыми глазами на грудь, пытаясь проникнуться каждой нотой ноктюрна ре-бемоль мажор Шопена, играющего вместо клавиш по самому его сердцу. В ответ тишина, и он уже почти начинает радоваться, как… — А мальчик? Мальчик с единорогом? У него тоже мало времени? — Нет. У него вся жизнь. — Зачем ты так прицепился к нему? Думаешь заразить своей верой, как это сделали с тобой когда-то? — Я не думаю. Я делаю. — Он считает тебя психом. — А это не так? — Тебе виднее. Но ему, в отличие от тебя, это не нужно. Он кинет тебя, как и все остальные до этого, как только подвернутся более удачные обстоятельства. — Я уже набиваю ему тату. А позже подправлю те, что сделали до меня. Это всё изменит. — Опять эта наивная вера, Джерард. — Она не наивная. Это работает. — Это работает до тех пор, пока у тебя есть силы… А что потом? Они ухо-о-дят… Утека-а-ют, — певуче растягиваются последние слова, подражая фортепианным пассажам. И вдруг резко обрываются: — Твои силы. — Заткнись! — Как я могу заткнуться, если меня нет, Джерард? Меня ведь нет? — Заткни-и-ись!!! — орёт он, кидая пустую бутылку в стену, и брызги стекла, как в замедленной прокрутке киноленты, разлетаются фонтаном от неё.

****

Джерард работает с этой девочкой вот уже неделю, и с каждым днём выглядит всё хуже, это настораживает Фрэнка. Это видно тем отчётливее, чем более законченными становятся татуировки на тонких запястьях. Да, их оказывается две, и это не бабочки. Джерард рычит, когда Фрэнк ходит рядом. Он отвлекает его. Но тот всё же замечает, что это колибри. Два колибри-близнеца на её запястьях, они трепещут крыльями и любопытно блестят бусинками чёрных глаз. Они уже почти живые. Джерард работает так быстро, как только может. Фрэнк не понимает, куда он так торопится. Заставляет приходить девушку почти каждый день и уже неделю как никого не водит к себе — вот что дико. Кажется, он на самом деле заболел. Ещё более странно то, что сама девушка за неделю начинает выглядеть намного лучше: мешки из-под глаз почти исчезают, кожа на скулах слегка румянится, и в глазах селится живой блеск. Первые дни она часто плакала, пока Джерард набивал тату. Потом перестала. Последние дни Фрэнк ловит на себе её заинтересованную улыбку. Это всё выглядит странно и беспокоит его. Единорогом, будь он неладен, Джерард почти не занимается, максимум — делает несколько штрихов, пока не убирает машинку в конце рабочего дня. — Через пару дней заканчиваем. И нужно будет погасить счёт, — устало закуривая, говорит девушке Джерард совершенно безразличным голосом. — Я… я не смогу пока расплатиться, — лепечет она, опуская глаза вниз. Джерард резко хватает её за скулы и подбородок, поднимая голову выше, и впивается в глаза своим колючим жестким взглядом. Затягивается и медленно выдыхает дым ей прямо в лицо. Она боится его. Закрывает веки, прячась от этого отвратительного жеста и дыма, режущего глаза. Фрэнк еле сдерживается, чтобы не влепить мастеру пощёчину. Это выглядит отвратительно. Но непонятная сила не даёт ему сдвинуться с места. — То, что достаётся нам даром, — чеканит слова Джерард, не изменяя безразличному выражению лица, лишь глаза смотрят зло и холодно, — не имеет никакой ценности и силы. Ты ведь понимаешь это? — Д-да… — Значит, у нас не возникнет проблем, — он резко надевает на лицо широкую безумную улыбку и отпускает лицо девушки. Её слегка трясёт. Она встаёт, одевается и, чуть пошатываясь, уходит. Колокольчик печально звенькает на прощание. — Какая же ты сука, Джерард, — не выдерживает Фрэнк, отмирая у своего места у кушетки. Развернувшаяся сцена задела его. Реакции нет. Джерард проходит мимо, как против пустоты, и только от двери кидает через плечо: — Иглу после неё — в урну. Машинку прибери. И найди мне коньяка. Французского. После виски у меня не стоит по утрам, — и скрывается за дверью. Фрэнк тяжело вздыхает, поднимая глаза наверх, к точечному светильнику. Он каждый день обещает себе, что никогда… Никогда больше не переступит этого порога. И каждый раз, едва заканчиваются лекции в университете, он быстро прощается с Майки и несётся сюда, сгорая от предвкушения: что же тут произойдёт сегодня? Он уже убедился в мастерстве и неординарности таланта Джерарда. Он видел, как оживают его творения, как начинают трепетать, осмысленно блестеть глазами. И теперь не может покинуть этого места. Не может не вернуться, оно зовёт его. Закончив с уборкой, Фрэнк садится к столу и достаёт из выдвижного ящика, из-под кип старых журналов о татуировках запретную тетрадь. Он уже привык каждый свой рабочий день заканчивать так — скрываясь, сидеть у стола или в кресле, с сигаретой или просто чашечкой кофе, и перелистывать её. И хотя фотографии не передают всего великолепия этих невероятных, фантастически-живых работ, он всё же не может перестать просматривать их, будто бы залезая в чужую тайну, будто касаясь чего-то запретного. Тетрадь довольно пухлая, увесистая и потрёпанная. Тут явно не все работы Джерарда. Только… особые? Чёрт! Когда он успел сделать её?! Фрэнк чуть не роняет сигарету себе на футболку от неожиданности, открывая последний на данный момент лист с наклеенной на него фотографией «Полароид». Тонкие бледные запястья и почти совершенно ожившие, лишь кое-где лишённые цвета перьев, любопытные братья-колибри. Фотография болтается на листе, и Фрэнк осторожно отлепляет её, намереваясь приклеить получше. Перевернув, замечает корявую косую надпись через всё фото. Читает её. Перечитывает. Его пробивает испарина, а ладони за секунду холодеют и покрываются липким потом. Тут только четыре размашистых слова карандашом. «Героин. Смерть от передозировки». ___________________ Nocturne (фр.) — буквально — «ночной». Ночная музыка, род серенады, предназначенной для исполнения в тишине ночи; характер спокойный, нежный.