Славные парни

      — Репнин!       Вздрогнув, Михаил остановился и обернулся на голос. Нелепая надежда, что вот сейчас Володя рассмеется и скажет, что все это было шуткой, заставила его на мгновение задержать дыхание. Но лицо Корфа было жестоко и непроницаемо.       — Анна не должна знать о дуэли, — произнес он.       Михаил выдохнул. Так и есть. Теперь уже ни одному из них не сойти с выбранного пути.       — Я с Вами согласен, — сказал он и быстро вышел на улицу.       Сердце бешено колотилось, и он до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Он только что договорился о дуэли со своим лучшим другом. Спятить же можно!       Все последние события были просто безумными. За минувшие дни они с Владимиром в чем только не поучаствовали. Они расследовали убийство Ивана Ивановича и махинацию Долгорукой с его поместьем. Они добились заключения под стражу Забалуева, возложив на него ответственность за смерть старого барона, а потом сами же опровергли это и доказали вину Марии Алексеевны. Они присутствовали на ее аресте, и сумасшедшая княгиня у них из-под носа угнала коляску! И они искали и нашли ее, и она едва не убила не то Владимира, не то Анну — до сих пор оставалось непонятным, кому из них вчера повезло избежать смерти.       Между всем этим его самого пытались убить, он изображал покойника, похищал крепостную своего друга, которая временно не была его крепостной, слушал цыганские романсы под открытым небом в ее исполнении, был избит своим же другом ради спасения все той же крепостной. И все вместе они штурмовали поместье Забалуева и обыскивали его подвалы в поисках яда, а потом они с Владимиром перерыли коляску злосчастного помещика и яд, как выяснилось, подброшенный, все-таки нашли.       Столько событий…       Но все это меркло перед поцелуем Владимира и Анны, который он застал вчера в библиотеке. Михаил ускорил шаг. Мог ли он предположить до вчерашнего дня — предположить всерьез, — что Владимир увлекся Анной? Он ведь всегда с таким презрением отзывался о ней. Сколько раз он повторял — еще до того, как открылась тайна происхождения девушки, — что она не пара ему, не стоит его любви, что она его погубит. Даже в башне, перед расстрелом, когда, казалось бы, все счеты должны быть забыты — они ведь были уверены, что умрут, — Владимир сказал это: «Если я чему-то и рад, так это тому, что ты больше никогда не встретишь Анну».       Михаил закрыл глаза и с тихим стоном провел ладонью по лицу. Как мог он не понять еще тогда, ведь ему на мгновение пришла в голову эта мысль? Такое нельзя сказать от ненависти или презрения, или даже заботясь о судьбе друга (которому, кстати, как они полагали, оставалось жить очень недолго). Такие слова могла продиктовать одна только ревность. Ревность настолько сильная, что даже перед лицом смерти, даже в последний свой день на земле Владимир Корф не желал ни с кем делить предмет своего обожания.       Но хорошо же он притворялся все это время! Ведь все абсолютно: и он, и старый барон, и сама Анна — все были уверены, что Владимир ненавидит ее. А он, получается, ее любит? Еще вчера у Михаила не получалось этого.       Вчера он был ошеломлен увиденным, и в душе его клокотала такая ярость, что впору было снова приложить друга по физиономии. Но он сдержался, сам не понимая, отчего поступает так. Теперь, вспоминая ту сцену, он осознавал: его впечатлил не сам поцелуй, а то, как Владимир целовал Анну — нежно, трепетно, словно он боялся сделать ей больно неосторожным прикосновением. Словно она была настолько драгоценна для него, что он не решался дать волю страсти. Он ведь едва коснулся губ девушки и тотчас отстранился. От Владимира Корфа такого щепетильного отношения к женщине, да еще крепостной, Михаил точно не ожидал. И это смутило его и сбило с толку.       А когда он закрыл дверь, из-за нее послышались голоса, одинаково смущенные и счастливые, что было уже совершенно необъяснимо. Анна не оттолкнула Владимира и даже кокетничала с ним. Предположим, она делала это из страха перед молодым человеком, вновь обретшим над ней власть. Но какого черта Владимир любезничал с ней? Он пытался ей понравиться? Неловкий, неуверенный, растерянный Корф — вот уж точно невидаль. И как все это уложить в голове Михаил совершенно не представлял, тем более что с ним Анна почему-то стала очень холодна и сурова, и причин для такой перемены Репнин не видел, кроме одной: Владимир приказал ей это.       Тут еще мужик, встретившийся ему на крыльце. Его слова, довольно обычные вообще-то, о бесправии крепостных очень сильно взволновали молодого человека. Он, конечно, не мог даже предположить во Владимире дурных намерений по отношению к Анне. Конечно, нет. Володя ни за что не поставит под удар честь женщины, он же дворянин, в конце концов. «Вот только Анна — крепостная. Его крепостная», — вспомнилось вдруг. Да, точно, крепостные — это ведь не люди, не совсем люди, не такие люди, как он и Володя. И однажды Владимир уже оскорбил Анну, заставив ее танцевать практически обнаженной перед дядей. Если рассуждать так, то что бы Корф ни сделал со своей крепостной, он на все имеет право: Анна принадлежит ему как особняк и мебель в особняке или как лошадь, например.       Михаил понимал все это, как понимал и то, что для него Анна — не обычная крепостная. И он думал уже, что для Владимира это тоже так. Но как именно тот относится к девушке, он понять до сих пор не мог, как он не мог понять половины поступков своего лучшего друга. В любом случае, для него показателем отношения Владимира к Анне было ее рабство, которого тот так и не отменил, несмотря на клятву, данную у постели умирающего отца. Но если теперь Корф освободит ее, значит, может быть, он и правда ее любит, и что тогда? Что ему делать со своей любовью и дружбой? Выяснить все необходимо было немедленно. И, не желая сомневаться больше ни секунды, Михаил вызвал товарища на откровенный разговор.       Откровенный разговор с Владимиром Корфом — затея изначально провальная, он мог бы уяснить это из прошлых опытов. В итоге Владимир свел его к насмешкам, и, волей-неволей, скорее чтобы не выдать своей растерянности, Михаил поддержал этот тон. Серьезной беседы не получилось, и к концу ее все осталось ровно так же, как и было в начале. Владимир не думал освобождать Анну, и он отрицал какие-либо чувства к ней.       Перелом произошел неожиданно, когда Михаил уже и не надеялся услышать правды. «Это только слова. На деле же ты просто боишься отпустить ее от себя, потому что знаешь: свободная Анна никогда не станет твоей», — вот и все, что нужно было ему сказать, чтобы самообладание изменило Корфу. И понеслось…       Закончился их откровенный разговор совершенно по-идиотски, причем теперь, на холодную голову, Михаил даже не мог оценить, кто из них двоих наговорил больше чуши в пылу спора. Хорошо еще Полина прервала их, а то действительно подрались бы. А уже в конюшне, когда расстроенная и оскорбленная Анна, бросив им обвинение в том, в чем они оба и правда были повинны в тот вечер, выбежала вон, Володя предложил ему убираться к черту. Репнин вздохнул, вспомнив об этом. Вот и поговорили.       Теперь, покидая поместье, зная совершенно точно, что Анна охладела к нему — она сама призналась в этом, — и что Владимир в нее влюблен — иначе никакого вызова быть не могло, — Михаил чувствовал себя самым отвратительным образом. Зачем вообще он произнес эту вульгарную, затасканную фразу? Сам не понимал.       Он просто хотел заставить Владимира раскрыться и нарочно злил его. Ему ведь почти удалось. Корф сказал: «Она станет моей женой». Но Михаил не был уверен в его искренности. И бессмысленны были все слова о том, что для него происхождение девушки не имеет значения. Лишь одно: освобождение Анны безо всяких обязательств — могло стать настоящим доказательством. Тогда Михаил понял бы и поверил, что Владимир любит ее, и предоставил самой девушке решить их спор. Но Корф упирался. Он всегда был тупым и упрямым!       И тогда он сказал: «Только через мой труп!» — ожидая взрыва ярости и сопутствующей ему, как то обыкновенно бывало у Владимира Корфа, искренности. А Володя вместо этого долго молчал и, наконец, произнес очень медленно, словно с большим трудом: «Как Вам будет угодно». Михаил опешил и поспешил уточнить, не веря, что понял его правильно: «Так ты вызываешь меня?» Владимир его вызывал.       Натянув поводья, Репнин остановил коня и, посмотрев на утреннее небо, тяжело вздохнул. Он не мог отступить, когда все зашло так далеко. Имей он дело с кем-нибудь другим и вызов на дуэль из-за женщины воспринял бы как неопровержимое доказательство любви к ней, и на этом все было бы кончено. Но это же был Корф. Он стрелялся с наследником престола из-за Калиновской, до которой ему даже дела не было, и Михаил не мог предположить ни одной причины, которую бы Владимир счел недостаточной для поединка. «Кретин!» — подумал молодой человек со злостью, возобновляя движение.       Теперь все решится во время дуэли. Когда Владимир явится на нее, он будет знать наверняка, что Анна ему не безразлична, и раскроет карты. Он был готов признаться другу во всем и сейчас, но что-то — может быть, неуверенность в искренности Корфа, может быть, надежда за эти два дня вернуть благосклонность Анны — не позволяло Репнину сделать это.       А Владимир, кроме того, вел себя очень подозрительно, и Михаил никак не мог понять его. Ведь выстрелить в лучшего друга он несомненно не сможет, так почему столь настойчиво стремится к этой дуэли? Михаил любил и умел находить и разгадывать тайны, и ему казалось, что за странным поведением Владимира тоже что-то кроется. Не зря ведь он предостерег его от разглашения общего секрета.       Анна не должна знать об этом. Это правильно, конечно, если они оба действительно намерены стрелять. Но Михаил Репнин ни в коем случае не собирался убивать своего лучшего друга, и ему очень не хотелось быть убитым самому.