Профессиональная деформация

Чем ближе Чемпионат мира по хоккею, тем сильнее Мэтт выкладывается на тренировках. По этой причине с Францисом они видятся исключительно на собраниях, где разговоры идут далеко не о любви. Хотя Франц часто закатывает глаза и посылает Мэттью записки с разоблачительными комментариями действий Америки. Канада решает дать себе передышку и приглашает Франциса в гости, чтобы наконец-то поговорить о чем угодно, только не о санкциях. Он, конечно, жалеет Ала и искренне опечален провалившейся «Перезагрузкой», но Россию в их разрыве не винил. Потому что брата он знает лучше всех. И прекрасно понимает, что тот со своей целью нести добро, мир и демократию всем вокруг может довести и святого, а с "тоталитарной империи" под названием Россия взятки гладки. Канада прекрасно помнил один из вечеров в пору «Перезагрузки», когда дал себе зарок не соваться в эти сумасшедшие отношения. В тот злополучный вечер Ал, как обычно, пришел к нему без предупреждения. У Канады редко бывают гости, поэтому он обычно был рад визитам брата. Развалившись на диване, они смотрели телевизор, и Америка соловьем заливался о будущих торговых проектах с Россией. Мэттью слушал вполуха. Его не интересовала политическая сторона их отношений, которая в любую минуту, как флюгер на ветру, изменялась в противоположную сторону. Ему было бы спокойнее на душе, если бы брат всерьез занялся личной жизнью и перестал доставать весь мир своей неуемной нерастраченной энергией, а направил бы ее только на Брагинского. Конечно, того Канаде тоже было жалко, но кто-то же должен стать героем для героя. – Эй, ты меня вообще слушаешь? Знаешь, как это для меня важно? – Альфред с укором смотрел на брата. Мэтт смутился и почувствовал, как щеки краснеют. – Извини, мне на самом деле очень интересно узнать о ваших с Иваном отношениях. – Так я и рассказываю. Мы на МКС хотим запустить... – Брат, – Мэтт от смущения делает глоток колы из бутылки и вертит крышечку в руке, – про МКС я и в новостях узнаю, ты расскажи лучше: все ли у вас нормально? Ты ведь в этом деле... новичок, может, тебе совет нужен какой? Франц может помочь. Теперь настала очередь Ала краснеть, он запускает руку в непослушные волосы и делает прическу еще лохмаче, потом тихо говорит. Не Мэтту, а подлокотнику кресла: – Всё ОК, – и расплывается в несмелой улыбке. Мэтт отмечает, что тот начал улыбаться не скалясь, как Иван. – Ал, ты не представляешь, как я за тебя рад, – Мэтт подскакивает, хлопает Америку по плечу и спешит на кухню, – за это и выпить не грех. Мэтт берег единственную бутылку виски, припасенную для зимних тихих вечеров, но ради такого случая решил, что можно не скупиться. Он, разливая алкоголь по стаканам и добавляя лед, продолжает: – Наконец-то Франц перестанет дразниться. А то при каждом удобном случае он подкалывает, мол, Артур тебе весь мозг промыл своим пуританством, и что ты навсегда останешься девственником из-за своих политических убеждений. Но я-то знал, надеялся. За Вас! Ал резко отодвинул свой стакан, и заветного «дзинь» не произошло: – Брат, тебе я врать не буду – так далеко мы еще не заходили. Мэтт хочет что-то сказать, но за вечер он и так слишком много лишнего наговорил. Тишина становится звенящей. – Четыре года, – наконец тихо произносит Мэтт, – что можно делать четыре года? В наше неспокойное время это большой срок. – Ну, разное, – Ал смотрит так искренне и открыто, что у Мэтта не остается никакой надежды, что тот врет, – в кино ходили, гуляли, проекты сочиняли.  Мэтт сел и залпом выпил: – Ясно. Америка напротив вскочил и с грохотом поставил полный стакан на журнальный столик.  – Вы что, все помешались? Да, мы не торопимся! Холодная Война позади. Может, я хочу с ним союз создать, подготовил пару схем... – Да очнись ты! – алкоголь в крови дает Мэтту громкий голос. – Какой союз, Ал? Он не будет с тобой его заключать! Он не будет под тебя политически подстраиваться! Это же Россия! А ты его любишь, так при чем здесь схемы?  Америка смутился на мгновение, он, видно, себе в этом признаться еще не может, не то что кому-то. – Если он тоже любит, то поступится, – хмуря брови, сказал упрямо Ал. – Мы были маленькими, и ты, может, не помнишь, как он реально обжегся на этом с Францией? Когда-то Иван был безумно в него влюблен – язык, культура, но стоило тому попробовать нажиться на этом чувстве, как Россия поджег сам себя. – Он не Империя больше, а уж тем более не СССР. Он пойдет на компромиссы! – святой уверенностью Америки можно гвозди заколачивать. – На политические не пойдет. Никогда! Тем более с тобой. Мэтт помнит, как плечи Америки опустились, взгляд стал обреченным, но ничего не может поделать: такова жизнь, и таков Россия. Ал выбрал именно его. – И что ты предлагаешь? – Предлагаю любить его, несмотря на поступки ваших президентов, потому что у народа своя голова на плечах. И если тебя ежедневно пичкают пропагандой, то надо вырабатывать иммунитет. Ал опустил голову на руки: – Я запутался. Мне сложно разделять. Я страна! – Мы все страны. И все так живем, и наши люди так живут и строят свои отношения в межнациональных браках. Почему ты все его поступки воспринимаешь на свой счет? Интерпретируешь, как плевок в твою сторону? Он всегда будет защищать свои интересы, какими бы тоталитарными, варварскими и анти-демократичными с ТВОЕЙ точки зрения они ни были. Он имеет на это права и делает это без оглядки на тебя, но твои политики иного мнения. – Но он же должен понимать, что без меня ничего не может происходить, и мои интересы тоже должны всегда учитываться.* – Не понимает, как и ты. Вы два барана, достойные только друг друга. – Нет, он упрямее, и пока он не изменит своего мнения, я на следующий этап отношений переходить не собираюсь.  – "Следующий этап отношений", Ал, твою мать, ты себя слышишь? Так никто не выражается, кроме твоей Опры... – Спасибо за прекрасный вечер, брат, до встречи, и можешь не провожать, – Альфред, так и не выпив ни глотка, вышел, громко хлопнув дверью. Мэтт остался один на один с чувством вины. – Ал, постой, я не это имел в виду! Хотя... Он взял оставленный стакан и, откинувшись на спинку дивана, пробормотал в потолок: – Небо свидетель, я сделал все, что мог. Головой об стену биться продуктивнее. Через пару недель «Перезагрузку» свернули. И фраза: "Я же говорил", – застыла в воздухе. От грустного воспоминания Канаду отвлекает стук в дверь. На пороге обнаруживается Франц, как всегда небрежно стильный. Вино, сыр и поцелуи – вот все, что хочется Мэттью этим вечером, и, как обычно, мнением Канады брат не поинтересовался. Альфред заваливается, по привычке без предупреждения, и, оглядев пару на диване и сервировку на журнальном столике, выводы для себя правильные не делает. Плюхнувшись в кресло и забросив в рот пару виноградинок, он с энтузиазмом начинает: – Я на минутку. Надеюсь, не отрываю от хоккея? Я специально посмотрел в программе. Мэтт смотрит на него пристально и пытается передать с помощью телекинеза очень нецензурные мысли. Франц мягко улыбается и откидывает длинные волосы с лица царственным жестом. – От хоккея – нет, – произносит по слогам Канада. – Вот и отлично, – одушевления Америке не занимать, – я что зашел? А... насчет санкций... Страдальческий вздох выходит синхронно. Этот вопрос был на повестке дня круглосуточно, 7 дней в неделю. Они привыкли к нему, как люди привыкают к слякоти по весне: скоро должно пройти, но дождь все не кончается и не кончается. Но на этот вечер у Мэтта другие планы, ему даже немного стыдно перед братом за свое счастье. Они с Францем обмениваются понимающими взглядами. И Франция берет на себя удар, прерывая самозабвенный монолог Америки: – Дорогой, а почему бы тебе не сходить прогуляться, воздухом подышать? Ты все время в душных помещениях сидишь, весь вымотался. Цвет лица, хоть в гроб клади. – Нет времени на отдых: Россия не дремлет! – Так если он не дремлет, ты не дремлешь, может, вам вместе... подремать. Мэтт пихает Франца локтем в бок. Ал, конечно, намеков не понимает, но из-за таких "жирных" может опять уйти в жесткое отрицание. – Я к этому ублюдку и на милю не подойду! "Началось", – проносится в мыслях у Канады. Он качает головой и смотрит на Франца, мол, я с ним всю жизнь так мучаюсь. Но Франц, как истинный рыцарь любви, не сдается: – Так и не подходи. Сейчас есть для этого скайп. Вот, помню, у нас в молодости были письма... – Я ему уже целую гору угроз написал – ни одного ответа. Мэтт видит, что Ал опечален невниманием к своей политике в целом и персоне в частности. Терпение Франца на исходе: – Прелесть моя, так, может, не стоит тащить политику в постель? Не спорю, иногда это нужно и даже приятно, но не в вашем случае. Вы двое как с Холодной войны начали, так и продолжаете друг друга за косички дергать. – Если для вас вооруженный конфликт – косички... Мэтт, тебя вообще не интересует внешняя политика и справедливость. Ты можешь себе позволить прохлаждаться, а я не могу! Россия переступил красную линию. МОЮ красную линию.* Мэтт начинает закипать от этой заезженной пластинки: – Ты постоянно переступаешь границы суверенных государств. – Но это поддерживается мировым сообществом. Вы меня поддерживаете! А Россия только и делает, что настраивает всех против себя. – То есть для тебя дело в общественном одобрении вооруженных конфликтов? А ты не задумывался, что мир просто боится тебе отказать, а Россия – нет. Потому что мы зависим от тебя, а о его зависимости ты только мечтаешь. Ал не ведется на провокацию. – Дело не в отсутствии страха, а в присутствии Брагинского во всех делах против моих попыток, – Ал замирает, делая паузу, – одемокрачивания мира. – Снова-здорово. Мы, кажется, ходим по кругу, – аргументы Канады на исходе. – Я ОБЯЗАН реагировать! Вы первые заноете и объявите меня равнодушным*. Я в ответе за этот мир! Тем более, я герой... – ...и девственник, – Франц безжалостно припечатывает единственным козырем. – Что ты сказал? – Ал с недоверием смотрит на Канаду. – Мэтт, я тебе доверил, как брату! – Ничего мне никто не говорил, у тебя это написано на лбу, активист. – Не твое дело! От удара многострадальной двери о косяк на головы Мэтта и Франца посыпалась штукатурка. Романтический вечер коту под хвост.