На окраине войны

Жара становилась все сильнее, солнце в небе казалось каким-то черным. Даже курить не хотелось, а ежевечерняя порция касеры обжигала горло. Выездов не было, даже бои как-то прекратились, всё застряло на мертвой точке. Пустота и какое-то оцепенение. Жарища и мухи. Эстебана отправили в помощники в госпиталь – драить полы, выносить утки и ведра за раненными. Всё так же: «польза от тебя только такая может быть». Он слышал, что Савиньяка врач оперировал на свой страх и риск – с такими разрывами и внутренним кровотечением были все шансы, что полковник умрет или во время операции, или вскоре после. Но и на четвертый день после – когда Эстебана перевели на грязную больничную работу – Савиньяк еще оставался жив. Правда, лежал на койке без сознания, - тень того обаятельного военного, которого Колиньяр три года назад видел в гостях в отцовском доме, тень того сильного и строгого полковника, которого за жестокие приказы и уважали, и боялись. Шептал бессвязно: «Отец… мама… Эмиль… Арно…». Лучше бы, мать его, молчал. Не хватало только воспоминаний об Арно. Самый младший Савиньяк был одногодком Эстебана – и его болью в сердце второй год. Единственным поражением, тем, на кого не подействовало обаяние юного покорителя сердец. Арно женился, счастлив. Он далеко от всей этой грязи и пакости. Знал бы он, что произошло с братом. Закатные твари – кто ж ему напишет?.. И хорошо если напишут, что Лионель жив. А если похоронка? Эстебан подумал, что не приведи Леворукий еще и самому придется писать Арно обо всем этом. Нет! Спящий Савиньяк был так похож на того, кого Эстебан любил – да, любил до сих пор, чуть ли не локти грызть хотел от понимания, что вел себя как самый последний мажор (да, прав Жак в своем ворчании!), только отталкивал этим… Похож – несмотря на измученное, в царапинах и кровоподтеках лицо. И что с того сходства? Какое оно имеет значение сейчас? * Выносить утку, грязные бинты и простыни в стирку – за ним, как и за любым другим из больных. Только другие больные не шипят, приходя в сознание: - Добей. От меня уже нет и не будет пользы. - Ага, добей! – как-то не выдержал Эстебан. – Я добью тебя, допустим, и что потом – под трибунал? А я еще жить хочу и вернуться с этой блядской войны. - Балованный сученышш… - Другого проси. Будто я чем обязан, что я тебя нашел. Лучше б и не находил. Какая там уже, к тварям, субординация. - А ты… ты подольше задерживаешься возле меня, я знаю. Потому и прошу. - Может, надеюсь, что ты все-таки выживешь и выбросишь из головы эту дурь. Уговаривать жить того, кто жить не хочет. Нет, на этой войне и с ума сойти недолго.