На окраине войны

Как все это глупо – привязываться к кому-то на войне, зная, что или он погибнет от болячек, ран, морисских пуль, да мало ли от чего можно отдать Создателю душу в горячей точке. Зная, что сам можешь погибнуть, от тех же причин, а то и по собственной глупости. Что в любую минуту может поступить приказ – ему туда, тебе на противоположный конец этой дикой и жаркой страны. И всё. Глупо привязываться к тому, кого видел жалким, избитым, чуть ли не с бутылкой в заднице. За кем ты, закатные твари побери, ухаживаешь не в смысле как за будущим любовником, а в смысле самой пакостной санитарской работы. Но здесь от брезгливости на раз-два отучают, даже вот таких папенькиных сыночков. Хотел на войну? Хотел быть как Алва? А ызарга с два. Вместо героических и совсем не разящих трупной вонью подвигов, вместо восхищения половины Талига – заслуженное презрение более опытных товарищей, которые могут воевать, а не только на подхвате быть. Вот и торчи в госпитале, радуйся, что затишье и нет новых раненных и убитых. И пытайся вытянуть этого… кандидата в самоубийцы. За Савиньяком действительно, глаз да глаз был нужен. То он от еды отказывался, то пил еле-еле, через силу, а как-то, когда врач уронил стеклянный стакан, острый осколок припрятал. Отобрали с трудом! И то ли еще будет, когда на ноги станет. Глупые, явно обреченные на провал попытки – но всё это без истерик. Холодное: «Я просто не должен жить. От меня нет никакой пользы». А чуть позже: «Я мало того что проиграл бой, я допустил, что они опозорили меня. Я не солдат и не мужчина. Добей или помоги мне самому всё сделать». «Нет», - упорно повторял Эстебан. Только это и мог: твердить, как заклинило: «нет – не надо – надо жить». А что, разве годился в психологи? На психолога пошел учиться Северин. Даже Заль смог за ум взяться, а кое у кого всё через… К его прикосновениям Лионель еще более-менее привык, не так пытался уклониться, как от врача или медсестер. Но это ничего не значило. Просто привычка к хоть какой-то стабильности. * А через неделю прилетел самолет, на котором забирали в Талиг самых тяжелых раненных и калек, которые все равно больше не смогут воевать. Лионеля забрали – и состояние его попадало под категорию не пригодного к войне, и, видно, родня постаралась, чтобы он мог лечиться в клинике получше, а не в военном госпитале, где вот-вот и наркоз, и лекарства опять закончатся. Нет никакого будущего у этой привязанности. Нет и не будет. Даже если суждено встретиться снова и уже в мирной стране. Но в тот вечер, когда Лионеля забрали, Эстебан почувствовал ноющую пустоту. Некого больше мыть, переодевать в чистое, следить, чтобы не попытался ничего с собой сделать, и уговаривать жить. Только теперь заметил, как на этом сосредотачивалось существование. И, смотря на постепенно исчезающую в небе точку, курил и думал о том, что как-то надо жить и хотя бы дотянуть до возвращения живым, с целыми руками-ногами и желательно не сильно опозорившись. Чтоб хотя бы возвращаться не стыдно было. А интересно, что будет рассказывать о пережитом своим братьям и матери Лионель? Впрочем, какая разница? Почему это должно волновать – меня?! Но волновало. Если суждено встретиться когда-нибудь потом… Эстебан отчего-то надеялся, что эта встреча будет.