Demande Au Soleil

       «Морской орел» уверенно шел на юго-запад, подгоняемый попутным ветром, окутанный милостью Нептуна, и почти поверивший в то, что ему удастся обогнуть восточное побережье Сардинии без помех. О том, что будет дальше, капитан фрегата старался не думать. Сейчас Рескатор всеми силами старался выиграть время и встретиться с Монбаром прежде, чем к тому присоединится Меццо-Морте. Что-то подсказывало ему, что жадный до наживы итальянец не сразу поспешит к своему сообщнику, а сначала попытается продумать как можно более коварный план шантажа с целью получения наибольшей выгоды, а это значило….       «Это значит, что за жизнь детей и отца Антуана можно не опасаться. Пока», - вполголоса сказал себе Рескатор и вновь склонился над картами и приборами. Кто-то мог бы упрекнуть его в столь холодном отношении к ситуации, но именно это и помогало ему сейчас сохранять способность здраво мыслить и планировать хотя бы какую-то стратегию, идя, тем не менее, с почти критической для корабля скоростью – пятнадцать узлов в час. Экипаж готовился к бою, приводились в порядок пушки, заряжались мушкеты, проверялись запасы пуль и пороха, чистились клинки сабель. Пробили отбой, уставшая за день команда разбрелась по гамакам и койкам, а капитан остался решать задачи с множеством неизвестных.        Рескатор взглянул на лежавшую на диване шпагу, размышляя, какому оружию в случае надобности отдать предпочтение, и перевел взгляд на стоявшую тут же шкатулку с ожидавшими своего часа пистолетами.        Хладнокровие привычно вытеснило в нем все остальные чувства, как всегда бывало в преддверии какого-нибудь авантюрного и опасного события. Воображение уже рисовало ужасающие картины того, как Флоримона и Шарля-Анри ведут по восточному базару, расхваливая «ходовой товар» направо и налево, как отца Антуана заставляют принять ислам и угрожают пытками…. Нет, «Морской орел» просто обязан успеть к сроку! Кошмар ситуации смягчало лишь одно обстоятельство: шевалье Монбар родился в провинции Лангедок. Безрассудство пытаться вести переговоры с корсаром, но разве сам де Пейрак был сейчас в ином «титуле»? Монбар слыл необычным пиратом — его не интересовали спиртное, карты и женщины. Это, однако, не делало его более гуманным: захватывая испанский корабль, он выкидывал все и вся за борт — ни пленников, ни добычи не оставалось после его битв и потому испанцы прозвали его Монбар Губитель. Однако Рескатор знал одну вещь, которая заставит шевалье обратить свой гнев и на итальянцев: Меццо-Морте однажды не смог поделить добычу с дядей Монбара, единственным, оставшимся у того родственником, и попросту выбросил его за борт, а весь экипаж взятого на абордаж судна сделал своими рабами.        Де Пейрак согласно кивнул собственным мыслям и прислушался – вахтенный матрос отбил восемь склянок: начиналась «собачья вахта» - самое ненадежное время с полуночи и до четырех утра, часы, которые сегодня стоял капитан.        А в этом самое время в теплую Мессинскую ночь Анжелика сидела в саду и слушала стрекотание цикад, странным образом успокаивающее в эти бессонные часы. Вечерний разговор с Куасси-Ба внес некую ясность в наполненное кровью болью и разочарованиями прошлое мужа, но успокоиться Анжелика пока не могла. Слишком много всего произошло за столь короткий срок, чтобы просто взять и разложить события по местам.        Она вновь видела внутренним взором те унизительные сцены батистана, когда перед глазами плыл серый туман, ноги отказывались слушаться, и все мысли путались и бежали вперед, обгоняя друг друга. Такими же были и они – несчастные отвергнутые женщины, которых отдавали на расправу похотливым рукам ханов, падишахов, вельмож. Они были ни лучше и ни хуже высокопоставленных особ важного Запада, они были мужчинами, тонущими в своей страсти. Времена трубадуров и дам сердца канули в вечность, любовь, попранная и обесчещенная, тонула в морских водах, обагренных кровью, а рабыни все ждали чуда, героя из несбыточного романа, и такой герой существовал. Анжелика задумчиво рассматривала неясный ночной пейзаж и вспоминала, вспоминала и сравнивала. Сравнивала себя и других. Она ведь еще совсем недавно тоже была для Жоффрея одной из спасенных рабынь, и только потом уже – женой. Верной или неверной, разочаровавшей или по-прежнему притягательной, тогда это так мало значило. Он пришел, чтобы спасти: француженку, до последнего не верившую, что стала рабой, армянку, у которой отняли детей и убили мужа, гречанку, которую обратят в ислам либо сбросят с белой гаремной стены за неповиновение, сколько их было в его жизни? - Господин сначала всегда помогал, успокаивал, кормил, утешал и никогда ничего не требовал первым, - наивно вещал Куасси-Ба, словно не замечал той гаммы чувств, что отражалась на лице его госпожи. А госпожа молчала и вспоминала то дорогое, что все эти годы хранила ее память: он умел ждать и умел показать, что такое любовь, тот из немногих, кто действительно умел. - И что же потом, Куасси-Ба? - А ты и сама знаешь, я с вами очень давно, и тоже многое знаю, каспаша: рано или поздно они приходили сами. В благодарность за спасение, за чудо, а потом хозяин уходил в море. - Ой, что-то мне не верится…. - Какая же ты упрямая! Сколько раз еще несчастному рабу повторить, кого он любил и любит? Красавицы отправлялись домой, где их ждали родители или дети, всегда отправлялись, и никто, каспаша, никто не распоряжался в доме до тебя!       Анжелика вздохнула и накинула на плечи кружевную накидку, отыскавшуюся в одном из сундуков. Всё было так хрупко в эту странную ночь, пахшую цветами и наполненную песнями цикад. В доме хлопнула входная дверь, собачьи лапы прошлепали по разноцветной плитке, а за ней прибежал Кантор, закутанный в одеяло и невероятно обиженный. - И почему вы все меня бросаете? – спросил он, встав перед Анжеликой. - Кто, сынок? - Да вы же: отец только пришвартовался и сразу ушел в море, ты целыми днями то с губернатором, то с Куасси-Ба, то еще с кем-то, а как же я?        Анжелика встала, потрепала Кантора по макушке и весело спросила, пряча за улыбкой угрызения совести - Неужели бравому моряку по-прежнему нужна мама, а, сынок? - Ты всегда была мне нужна, кто-то ведь должен ждать меня на берегу, - ответил Кантор, пылко обняв мать. - Такая, видно, моя участь: всегда высматривать на горизонте корабли, - прошептала в ответ Анжелика.