Под кожу

      Это утро такое же предсказуемое и спокойное, как и сотни до него. Открываю глаза, реагируя на сигнал будильника, и сползаю с кровати. Разминаю рукой шею, подхожу к окну, чтобы выглянуть на улицу. На градуснике — плюс восемнадцать. Несколько машин припаркованных у дома, яркими крышами разбавляют серость улицы. Небо низко нависает над крышами домов, обещая, что день будет несолнечный. Каждое утро начинается с разглядывания улицы и вычисления, какая же погода сегодня будет. Если погода будет хорошая, и все пойдет по сценарию, то съёмки пройдут успешно; а если пойдет дождь, то придется переносить все в павильон, следовательно, съемочный день затянется, и нужно будет в экстренном режиме учить новый эпизод. Всегда нужно быть готовым ко всему. Здесь расслабиться невозможно, в особенности когда ты практически новичок, и все что у тебя есть за спиной - это несколько ролей отснятых никому не известными режиссерами. Каждый день нужно учиться чему-то новому, добиваться определенных успехов, на съемках выкладываться больше других. До предела. Работать лучше и старательнее. С получением новой роли у меня появилась конкретная цель, которая держит меня в тонусе. В какой-то момент я сам для себя определил, что у меня получается хорошо играть. Я понял, что мне это действительно нравится. Съемочная площадка - это то единственное место в жизни, где я хочу быть, где я могу развиваться и добиваться чего-то. И я готов использовать все выпадающие мне возможности, согласен пахать на площадке за копейки лишь для того, чтобы добиться своей цели. Утомительные съемки, изматывание себя в спортзале для красивых и эффектных кадров, когда нужно оголить какую-то часть своего тела и походы в больницу загрузили так, что по возвращении домой меня уже не хватает на какие-то другие мысли, кроме как - принять душ, поесть и поспать. Общение с внешним миром сократилось до минимума. Кому из друзей понравится, когда ты постоянно занят или работаешь. Я на них не обижаюсь - сам виноват. Смотрю еще раз в окно и иду в ванную. На полочке под зеркалом: одна зубная щетка в стакане, один бритвенный станок. Встряхиваю головой, не желая забивать свой мозг ненужными мыслями. Не сейчас. День и так обещает быть насыщенным. Наспех ополаскиваюсь, бреюсь, чищу зубы. Окидываю себя взглядом. Лицо действительно похудело, и тело приняло соблазнительный рельеф мышц. Мне нравится то, что я вижу в зеркале. Эффектный и соблазнительный молодой мужчина. Еще бы глаза заставить улыбаться, и все было бы по высшему разряду. Обматываю бедра полотенцем и выхожу на кухню. Быстрый взгляд на часы: чтобы позавтракать и собраться - не больше получаса. На столе в кухне стоит одна чашка со вчерашним чаем. Завариваю новый, наблюдая, как чайные листочки неспешно раскручиваются. Пропускаю пальцы под ручку, обхватывая чашку ладонью, и не спеша делаю глоток, бросая взгляд на пачку сигарет. Плохая привычка. Хотел от нее избавиться, но все не доходят руки. Приоткрыв окно, встряхиваю пачку и вытаскиваю губами сигарету. Щелчок зажигалки и глубокая затяжка. Дым устремляется на улицу, исчезая в утреннем воздухе. Пока курю, быстро просматриваю социальные сети и свою он-лайн анкету на предмет новых предложений - пройти какой-нибудь кастинг. Они нечасто бывают, но все же просматривать стоит. Делаю последнюю глубокую затяжку и, выпустив струйку дыма, гашу окурок, разминаю его в пепельнице на подоконнике. Одеваюсь, сгребаю сценарий с личными вещами в небольшую сумку и, закрыв за собой входную дверь, сбегаю по ступенькам. Впереди - съемочный день.       Несмотря на пасмурную погоду, съемки проходят на местности. Режиссер доволен отснятыми кадрами, актеры вымучено переодеваются в трейлерах. Кто-то из ассистентов ругается с костюмерами, администратор разговаривает с кем-то по телефону, оператор разбирает свою аппаратуру… Наблюдаю за постсъемочным процессом и не спеша смываю грим, параллельно выслушивая помощника режиссера о том, что у меня завтра выходной. Это как-то необычно, учитывая, что за последние три недели у меня не было ни одного выходного. Утвердительно киваю головой, поглядывая на часы. Если сейчас уехать с площадки, то к трем часам вполне можно успеть в больницу. Главное, заскочить в магазин за приятной мелочью для Эммы. Она не простит, если я покажусь ей на глаза с пустыми руками. Настроение отличное. В руках розовый плюшевый зверь непонятного происхождения. Странная вообще игрушка: то ли с лапами, то ли с хвостами... Но почему-то именно она привлекла мое внимание в магазине. Из «вкусняшек» я так ничего и не придумал. Вертел в руках ананас, но решил не рисковать. Нужно будет у врача еще раз уточнить, какие сладости можно при диете Эммы. Бодрым шагом иду по больничному коридору, мило улыбаясь стоящим на посту медсестрам. Кто-то в ответ улыбается, кто-то краснеет и застенчиво отворачивается. Сам себе удивляюсь, у меня редко бывает такое приподнятое настроение. Заглядываю в нужную мне палату, предварительно припрятав плюшевого зверя за спиной. Возле высокой больничной койки стоит кресло-каталка, а невысокая медсестра средних лет что-то уверенно рассказывает молодой маме. Решаю не мешать и немного подождать у палаты, но пытливые глаза уже смотрят на меня и лучезарно улыбаются. Прислоняю к губам палец, показывая, чтобы Эмма не выдавала мое присутствие, но она лишь хитро улыбается и кричит:       — Мама, Адам пришел!       — Не помешаю? — задаю вопрос, когда отступать уже некуда. Девушки оборачиваются на мой голос и обе расплываются в улыбке. Медсестра еще что-то говорит Эмме, а затем вежливо покидает палату. Я учтиво пропускаю ее в дверях и, поколебавшись несколько секунд, все же делаю шаг в палату.       — Ты очень даже вовремя, — замечает Оливия и, подойдя ко мне, чмокает в щеку. — Мы как раз на прогулку собираемся.       — Я с подарком, — целую Эмму в висок, а затем протягиваю ей чудо зверя. — Так что вы должны как минимум взять меня с собой. Пока восторженный ребенок вертит в руках игрушку, рассматривая со всех сторон, я, в свою очередь, рассматриваю ребенка. Эмма внешне очень похожа на Оливию, вот только - от кого ей достался такой характер? Если мама у нее спокойная и робкая, то дочь бойкая с яркими чертами лидера. В свои пять лет она умудряется командовать врачами, и мне даже предположить страшно, какой она вырастит. За время болезни Эмма немного похудела, и большие зеленые глаза на бледном лице стали еще выразительнее. Больно видеть такое маленькое чудо в больничных стенах. Больно и как-то неправильно. Ей всего пять лет, а пол своей жизни она провела в этих стенах.       — Не знаю что это такое, но, кажется, Эмме нравится, — довольно хмыкает Оли, когда ребенок, окончательно разобравшись с игрушкой, прижимает ее к своему маленькому тельцу.       — Смотря, с какого ракурса посмотреть. Я думал - кот, а когда этикетку прочитал, оказалось - собака.       — Это Флаппи! — выдает свой вердикт Эмма и серьезно смотрит на нас.       — Это Флаппи, — скопировав ее интонацию, парирует Оливия.- Адам, что непонятно? Это Флаппи.       — Ааа, теперь все понятно, — подхожу к Эмме и, немного наклонившись, задаю вопрос: - Ну, тогда мы с мамой пошли гулять, а вы с Флаппи остаетесь в кровати?       — Нет, мы тоже идем гулять, — с возмущением сбрасывает одеяло и свешивает ноги с кровати. — Мама, а где мои тапки? Мне нравится вот так просто сидеть с Оли на скамейке в больничном парке. Мы ни о чем конкретном не говорим. Изредка перекидываемся друг с другом незначительными фразами. Оливия из тех людей, с которыми просто хорошо молчать. Она ненадоедливая, милая и немного застенчивая. Идеальная подруга и любящая мать. С ней спокойно и уютно. Как будто мы семья, которая вышла погулять на пикник. Но забыть, где мы находимся, не дают пациенты в больничных пижамах и врачи, проходящие мимо. Слежу за Эммой, как она пытается догнать откормленного голубя, который не особо быстро от нее убегает. Коляска стоит рядом со скамейкой, и я иногда поглядываю на нее, немного переживая, чтобы Эмма не слишком уставала. Хотя врачи и говорят, что кризис миновал, но все еще есть возможность осложнений. Да и гулять на улице ей разрешили всего пару дней назад, а она уже так скачет.       — Может, ей стоит отдохнуть?       — Пусть немного побегает. Эмма редко бывает такой веселой, как сегодня.       — Скоро выписка?       — Надеюсь, до конца недели выпишут, — девушка вздыхает и переводит на меня взгляд. — Адам, я так устала жить с ней в больнице. Мне иногда кажется, что я с ума схожу. Понимаю, что я мать, и должна отдавать ей всю себя, но я забыла, что значит быть женщиной.       — Оли, — нахожу ее руку и уже по привычке сжимаю пальцы, — я с тобой. Мы справимся. И у Эммы обязательно все будет хорошо. Она перерастет, и болезнь уйдет, как врачи говорят.       — Я уже не верю, что это случится.       — Нет ничего невозможного. Я вот никогда не думал, что у меня дочь появится, пусть и не мной сделанная, — улыбаюсь, пристально глядя на девушку. — Ты непросто сильная... Ты самая сильная из всех женщин, которых я знаю. И очень мудрая. Ты же знаешь это?       — Эмма тебя любит… Ты будешь отличным отцом для своего ребенка.       — У меня никогда не будет своих детей.       — Почему? — взгляд непонимающий. — Ты же любишь детей.       — Люблю, но растить ребенка самостоятельно - очень тяжело. Ты и сама знае… оу…       — Я испачкалась… — ставит нас в известность Эмма, несильно дергая меня за джинсы. Рука и лицо перепачканы грязью, а больничная пижама в следах от грязных ладошек.       — Малышка… — удивленно смотрю на замызганного ребенка, стараясь скрыть улыбку, — ты когда успела так вымазаться?       — Ну, вот и нагулялись, — вздыхает Оливия. — Давай, трубочист, усаживайся в свое кресло. Поедем мыться.       — Я не специально. Просто упала, — пожимает плечами Эмма. — Я пешком пойду. Усмехаюсь, глядя, как Эмма обходит нас и уверенным шагом топает в больницу. Бросаю на Оливию сочувствующий взгляд.       — Я боюсь представить, что будет, когда она в школу пойдет, — катит впереди себя пустое кресло.       — Соберет банду девчонок и будет отжимать деньги у мальчишек, — обнимаю Оливию за плечи.       — Ты думаешь?       — Ну, зато не будет проблем с деньгами, — смеюсь, глядя, как Оли бросает на меня испуганный взгляд.       — Очень смешно, Адам.       — Ну, прости. Вы пока приведите себя в порядок, а я кофе принесу, хорошо?       — Только не бери в автомате, лучше в кафе на первом этаже.       — Без молока с двумя ложками сахара. Я помню.       — Обязательно две!       — Слушаюсь, мэм! Провожая девочек к лифту, и когда за ними закрываются двери, иду в кафе. Людей много. Основная масса посетителей — врачи и медсестры. Немого шумно, но можно понять, кто о чем говорит. Пристраиваюсь в очередь за кофе, вслушиваясь в разговор двух медбратьев, но неожиданно слух выделяет только один голос, и я оборачиваюсь на него раньше, чем мозг идентифицирует говорящего.       — …подходи, я уже освободился. Беглый взгляд на сидящего за одним из столиков. Дорогой синий костюм и белая рубашка. Правильная осанка и немного небрежное постукивание пальцев по столешнице. Часы на руке... Но сознание выделяет одну важную деталь — челка. Белая челка, подающая на глаза и взмах головы. От этого сочетания меня передергивает. Слишком узнаваемо. Кровь стучит в затылке. Мне не по себе. Мне тревожно. Стою не двигаясь, ожидая, пока он не исчезнет как мираж. Пока он не допивает свой кофе и не собирает разложенные по столу бумаги. Пока не благодарит официантку, почтительно ей улыбнувшись. Пока снова не достает мобильный, отвечая на вызов. Пока не покидает кафетерий, пройдя в паре шагов от меня поднимая взгляд. Пока резко не останавливается и так же резко не оборачивается.       — Адам? Кажется, его губы не двигаются. Кажется, он даже узнает меня не сразу, а переспрашивает просто, чтобы убедиться - не глюк ли я.       — Привет, Томми.       — Я рад тебя видеть, Адам. Как ты? — чересчур легко.       — Жив и здоров, — неловко переминаюсь с ноги на ногу.       — А чего тогда здесь?       — У меня… Я… В общем, родственник у меня в больницу попал. Навещаю.       — Может, помощь нужна? Я знаю некоторых ведущих специалистов, могу познакомить.       — Нет, не нужно. Мы справимся своими силами. Спасибо.       — Как знаешь, — хочет добавить что-то еще, но лишь делает едва заметный вдох.       — А ты какими судьбами в Нью-Йорке?       — Учеба, работа.       — Но, ты же…       — Я переехал, — перебивает резко.       — Это из-за меня?       — Это из-за меня, Адам. Давно нужно было это сделать, — медлит, засовывает телефон в карман брюк. — Катализатор сработал, и переезд был неминуем. Но это прошлое. Давай его там и оставим. Я нервничаю. Томми молчит.       — Хорошо. А сейчас почему ты здесь?       — Друг в больнице работает.       — В гости заскочил?       — Можно и так сказать. Кажется, нам и говорить не о чем.       — Как там Тэйт?       — Как там Кэм? — вроде бы улыбается, но взгляд колючий и тяжелый.       — Мы редко видимся. Она зан…       — Томми! Замолкаю. Не понимаю — что не так.       — Томми! Поворачиваемся ко входу в кафетерий одновременно. У дверей стоит мужчина в классических узких брюках цвета карамели, темно-коричневой рубашке и небрежно закинутым на плечо пиджаком. Приспускает солнечные очки на кончик носа — прямого, красивого. Находит Томми глазами и улыбается. Вдруг — хмурится. Идет навстречу. Непроизвольно напрягаюсь. Мужчина приблизительно моего роста и немного уже в плечах, но мне почему-то хочется занять боевую стойку. Чувство опасности. Одергиваю себя.       — Прости, Макс, я задержался. Знакомьтесь: Макс — это мой старый приятель Адам, Адам — это мой друг Макс. Оценивает меня. Улыбается, поднимая вверх левую бровь — кажется, я одобрен. Протягивает руку. Пожимаю ее.       — Нечасто встретишь людей из старой жизни Томми. Может, расскажешь, что-нибудь интересного об этом сорванце. Предлагаю выпить по чашке чая.       — Я не самый лучший рассказчик. Да и чай не пью. Извини, — вру не краснея. Нужно уйти прямо сейчас — я бешусь оттого, что у Макса есть Томми. Это можно понять даже не особо напрягаясь — этих двоих что-то связывает. Оправданно. Я здесь лишний.       — Как знаешь, — Томми пожимает плечами.       — Нам нужно идти, — опять вмешивается красавчик. — Рад был знакомству. Всего хорошего, Адам.       — Взаимно, — пожимаю протянутую руку, но глазами прожигаю Томми. Он стоит весь такой уверенный, подтянутый, статный. Смотрит на меня с интересом, как и тогда - в Лос-Анджелесе.       — Адам, — тихий голос заставляет вздрогнуть, — давай поужинаем, как-нибудь. Я бы хотел узнать, как ты живешь. Охуеваю сначала. И секундой позже, впервые за всю встречу — смотрю неожиданно другими глазами на Томми и даже смущаюсь. Сомневаюсь и отвечаю тихо:       — Я бы тоже хотел, если это приемлемо.       — В пятницу, в девять вечера, у входа в Центральный парк. Я буду ехать с работы и подхвачу тебя. Не опаздывай. Улыбаюсь в ответ, и пара быстрым шагом удаляется к выходу. Сердце колотится, и внутри неприятное ощущение отчаяния. Мозг, кажется, отключился, и сейчас в голове лишь гул и обрывки мыслей, проносящихся как перекати-поле и не цепляющихся за сознание. Наверное, это неправильно. Наверное, я не должен соглашаться. И наверняка я не стал бы этого делать, если бы у меня было время подумать. Опять маршировать на тех же граблях? Но разум был шокирован, тело возбуждено… Томми не за тысячи километров отсюда, а вот рядом. Протяни руку — коснешься. Так какого черта? Если он так спокойно смог отреагировать на нашу встречу, почему должно быть иначе для меня? Что должно быть такого, что может меня заставить отказаться от еще одной встречи с ним? Ничего. Отчаяние, которое вдоволь наигралось мной за последние полгода, вдруг отчетливо твердит: «Ты это заслужил». Мягко подталкивает. Уговаривает не сопротивляться. Просто воспользоваться возможностью.       — Мужчина, вы заказывать что-то будете?