Под кожу

      «Что делаешь?» Пялюсь в экран поплывшим от сна взглядом. Обычно, такие мелочи, как смс или телефонный звонок, меня не могут поднять с кровати, но четкое ощущение того, что это сообщение пришло от Адама, живо режет мозг.       «Сплю. Откуда у тебя мой номер?» Ответ приходит моментально.       «Я о тебе все знаю. Признавайся, я тебе снился?»       «Даже не представляешь в каких позах!»       «Ничего из-за тебя не могу делать. Ты в моей голове».       «Должно быть, это раздражает».       «Скорее отвлекает, потому что я весь день думаю о том, как ты сладко стонешь и выгибаешься, когда мой член в тебе». От воспоминаний ладони увлажняются, и телефон выскальзывает из рук на свежие простыни. Не отвечать сразу. Выждать время. Не получается...       «Я тоже».       Телефон звонит сразу же после моего ответа. И я, довольно растягиваясь на кровати, принимаю вызов. Значит, он хочет так же, как и я.       - Чего такой нетерпеливый?       - Ты сводишь меня с ума. Адам умеет сказать приятное. Горячо-будоражащее приятное. От чего внутри начинает ныть. Опускаю ладонь на живот, провожу по покрывшейся пупырышками коже.       - Думаешь, ты на меня по другому действуешь?       - У меня член колом стоит. Из-за тебя, между прочим.       - Из-за меня, — искренне соглашаюсь. – Ты уже говорил.       - Я нуждаюсь в тебе, - сердце ухает вниз - в живот, видимо. - Можно мне приехать?       - Нельзя. У нас сегодня семейный ужин.       - Ты и мама?       - Я, мать и ее деловой партнер, который по выходным ее трахает. Не думаю, что встреча с такой разношерстной компанией хорошая прелюдия к сексу.       - Тебе совсем не хочется там присутствовать?       - Вообще никак.       - Не иди. Сможем встретимся на нейтральной территории?       - Правда, не могу. У нас договорённость. Мать не лезет в мою личную жизнь, а я иногда выполняю ее просьбы. И это была просьба.       - Ты будешь хорошим мальчиком?       - Скорее всего нет.       - Судя по всему, будет весело.       - Вроде того.       - А если ночью?       - Я ночью буду спать.       - Маленькая сволочь, - смех с хрипотцой. - И что же мне делать?       - Можешь пофантазировать, - поглаживаю себя между ног. - Представь, что я рядом, и ты можешь делать со мной все, что захочешь.       - Все?       - Да. Хочешь, я буду делать тебе глубокий минет, одновременно трахая себя пальцами? Или я могу станцевать тебе эротический танец. Или надеть халат медсестры и стать перед тобой на четвереньки. Или... Чего ты хочешь?       - Охренеть. Да, ты извращенец, - тихий голос Адама действует на меня как-то очень возбуждающе. — Слушай, я сейчас кончу только от одних картинок в мозгу.       - Кончи. Помолчав, уточняю:       - А ты сейчас в чем? Это сладко. До мурашек по спине и влажного покалывания в основании позвоночника. В штанах становится слишком тесно. Несколько быстрых движений, и никакая лишняя одежда не мешает.       - Абсолютно голый и очень возбужденный.       - Дрочишь, да?       - Да.       - И что ты себе представляешь? Расскажи. Я хочу знать все твои похотливые желания, - оттягиваю с головки крайнюю плоть и поглаживаю ее большим пальцем. – Что бы ты хотел сейчас со мной сделать? Теплый влажный воздух широкой волной прокатывается от ключиц до пупка, аж ягодицы поджимаются. Обхватываю член сильнее, пару раз двигаю рукой, пристально пялясь в одну точку на стене.       - Уложить тебя на спину, раздвинуть твои красивые ноги — широко-широко. И вылизать тебя всего: от промежности до головки. Так, чтобы твоя дырочка пульсировала, когда я буду проникать в нее языком, и чтобы яйца сводило от желания и нетерпения. А потом я буду сосать твой член, пока у тебя крышу не снесет... И ты не начнешь молить, чтобы я тебя не мучил. В этом голосе - обещание всего на свете, и я с ума схожу от того, что не могу видеть его, а только фантазировать. И все же это хорошо – слышать голос Адама, такой тягучий и возбужденный.       - Дальше... Жмурюсь, ерзая на кровати. Простынь сбивается в складки.       - А потом я возьму смазку, жирно намажу свои пальцы, твою дырочку и буду тебе ее массировать, пока она не откроется. Знаешь как, да? Буду по очереди вставлять пальцы — сначала один, потом два, а потом уже три. И двигать ими внутри. Долго. Медленно. Лаская стенки и простату. Наслаждаясь тем, какой ты теплый и мягкий.       - Еще, - стону, подкидывая бедра вверх. Хочу. Хочу грубости и властной ласки... Немедленно, вот прямо сейчас.       - Не торопись, малыш... Я буду все продолжать сосать твой член и гладить тебя пальцами изнутри и снаружи. И только лишь потом, когда ты станешь полностью невменяемым, согну твои ноги и засуну тебе в задницу свой член по самые яйца. Голос слишком тяжелый, и дыхание сбито. Стоит представить все то, что говорит Адам, вспомнить длинный, прижатый к смуглому животу член и темно-рыжую полоску, идущую от пупка вниз...       - Томми... хочу... сейчас... тебя... Слышу, как он там у себя тихо постанывает сквозь зубы и говорить уже ничего не может. Звуки сочные, громкие – отражаются от стен, накладываются на прерывистое дыхание. Чувствую, как горит лицо. И вздрагиваю от тихих стонов – не своих. Рычит. А я кончаю и кончаю, сжимая головку, и облизывая внезапно пересохшие губы. Моргаю, когда сперма выплескивается на лицо и шею, собирается лужицей в ямке у ключицы. Этому акту самоудовлетворения можно отдать первое место. Так самозабвенно я еще никогда не дрочил.       - Тебе понравилось? Хочется еще. Так, что рот наполняется слюной, и зубы болезненно ноют.       - Еще хочу, - шепчу в трубку, облизывая губы. – Может...       - Томас! – доносится крик с первого этажа.       - Блядь, - пусть хоть заорется! - Подожди, - говорю Адаму и прикрываю трубку рукой. Вслушиваюсь в тихое шуршание – поднимается по лестнице.       - Томас! – уже требовательнее. – Тебя все ждут. Она не вовремя. Слишком рано.       - Спущусь, через пять минут, – ору в ответ, на всякий случай натягивая на себя кусочек покрывала. Мало ли, может матери в голову взбредет посмотреть - чем я занимаюсь, а я голый с еще не опавшим членом.       - Что у тебя там? – приглушенно спрашивает трубка.       - Званый ужин, кажется, начался.       - Так иди.       - Мне сейчас слишком хорошо, чтобы все портить.       - Ну, тогда спрячься под одеялом, - тихо шутит, и я, улыбнувшись, ловлю себя на том, что мне хочется погладить мобильник - как его, Адама, погладить.       - Смеешься? А если мать зайдет?       - Не переживай. Если зайдет, скажешь, что ты... Ммм... Испугался монстра под кроватью.       - Именно так ты и делаешь, когда родители ломятся к тебе в комнату?       - У меня очень толерантные родители, и в комнату может ломиться только Кэм, но она меня уже не один раз видела голым, поэтому стесняться мне ничего. Рассеянно киваю себе. Почему-то вспоминается их поцелуй на аукционе. От мысли, что Кэм может быть сейчас там, рядом с Адамом, даже пусть просто в одном доме, становится совсем гадко – потерянно и холодно. Слова срываются с губ, прежде чем я успеваю их удержать:       - Ты с ней спишь?       - Иногда. Она любит оставаться в моей комнате и болтать до самого утра.       - Я не об этом. Неловко. Беззащитно. Стыдно. До тошноты. Совсем не так, как хотелось: с вызовом и горделиво.       - Да... Я иногда с ней сплю.       - Хорошо. Ладно, мне и правда нужно бежать. Не хочу ничего больше слышать. Нажимаю кнопку отбоя, так и не услышав то, что Адам мне говорит. Сижу на постели еще несколько минут, накинув банный халат. Курю, поставив перед собой пепельницу, покачивая головой в такт негромко звонящему телефону. Смотрю на экран. Снова Адам, но мне не хочется отвечать. Всего несколько слов, одна неприятная эмоция, и я тону в собственных ощущениях. Накрываю звонящий девайс подушкой, и он покорно замолкает, смирившись с моим молчанием. Это черноволосое существо, даже вот так - на расстоянии, умудряется вызывать у меня неконтролируемый укол ревности. И его хочется ревновать. И не только к Кэм. Он весь такой, что его не ревновать не возможно. Вот только...       - Том, - вздрагиваю от голоса, который слишком рядом, – я войду, если ты сейчас же не спустишься.       - Если хочешь увидеть, как я дрочу – входи.       - Можно было и не уточнять, чем ты там занимаешься, - возмущается мать, все-таки отходя от двери моей спальни. - Что за ребенок?       В столовой пусто, а из гостиной доносятся голоса. Мать "солирует": громко, с тактом рассказывает о предстоящей выставке в Лондоне. Ничего занятного я в этом не вижу, но она умеет добавить детали, расставить паузы как нужно, чтобы было интересно. Не хочется заходить внутрь, но все же любопытно, перед кем это мать так самозабвенно распинается. В гостиной за столом царит идиллия. Женщина, склонив голову, мило улыбается, пока мужчина, что-то говоря, поглаживает ее по руке. Мне не нравятся цвет ее платья, подчеркивающий яркость ее губной помады, не нравится, что пуговицы большие, а декольте слишком глубокое. Мне все не нравится в ее внешнем виде. Он так и режет глаз. А мать, откинув назад голову, все улыбается мужчине. Он высокий и спортивный. Почти благородный шик - серый костюм и красный галстук. Приветливо улыбаюсь ему, ловя на себе подозрительный взгляд матери.       - Марк, хочу познакомить тебя с моим сыном, - спохватывается.       - Томми, - уверенно протягиваю руку. – А вы Марк?       - Марк Александр Стоун, – пожимает мою ладонь, улыбаясь. - Ты обо мне слышал? У него обаятельная улыбка и теплые глаза. Жаль, что он попал в этот террариум.       - Нет, - устраиваюсь на свое место. – Есть хочется. В обед с Джейком перекусили, пока обсуждали вопросы моей интимной жизни. А как у вас с этим, Марк? Марк смотрит на меня через стол – внимательно следит за каждым моим движением, словно оценивая и изучая.       - Марк, - мать чуть опускает вниз подбородок, смотрит на меня пристально своими огромными, подведенными черным глазами, - у Тома не самые лучшие манеры. Надеюсь, ты не пожалеешь, что захотел с ним познакомиться.       - Недочеты в воспитании? – наивный. Шутит.       - Для того чтобы воспитывать, нужно хотя бы иногда присутствовать дома, - отрезаю от куска мяса кусочек, неторопливо со вкусом жую. – А не оставлять несовершеннолетнего сына на самовоспитание, - ем с удовольствием из подо лба наблюдая за реакцией мужчины.       - Должно быть, на это были свои причины.       - Были, - соглашаюсь, - только мне они не известны. Мама, может ты нам их поведаешь? Мать молчит. Сдержанными движениями ломает кусочек от краешка хлеба и, не спеша, отправляет его в рот.       - Хм... Вот и мне нечего сказать, - во рту сухо и вязко. - В моем понимании, дети не должны...       - Томас, - мать качает головой. Взгляд твердый и холодный, как лед в морозильной камере. – Не думаю, что это интересная тема для разговора. Провожу языком по небу, помедлив, беру стакан с соком. От жидкости веет тем же холодом, и ледяные кубики звонко стукаются друг о друга. И на вкус – холодит. Во рту сладко и горько. Точно так же, как и душе, где-то в солнечном сплетении.       - Ладно. Тогда, может, расскажите, как вы познакомились? Только не говорите, что на работе. Это слишком пошло.       - Почему же? В наше время большинство людей знакомятся именно на работе. Тем более, что мы оба коллекционеры, а сейчас еще и деловые партнеры.       - Ну да, партнеры. И не только по работе, я полагаю.       - То есть? Мужчина непонимающе хмурится, теребит запонку на рукаве.       - В смысле? Вы трахаетесь только в рабочее время или еще изредка в более удобных местах... номер в мотеле, например? Дома у нас вы точно не шалили - мама редко приводит мужиков домой. Только тех, от которых ей что-то нужно. Мужчина закусывает губы, растерянно смотрит через стол на мать. Она замирает с выпрямленной спиной, упираясь локтями в край стола, смотрит сначала на меня, потом на собственные руки.       - Томас, не стоит себя так вести. Атмосфера начинает становиться забавной. Тянусь вперед, оживляясь:       - Слушайте, а может вы еще поженитесь? И я буду носить вашу фамилию и называть Вас – папа. И сестричку мне родите, пожалуйста. Амели Стоун - очень красивое имя. Морщу нос, исподлобья смотрю на мать. «Ну, подай хоть какой-то признак жизни», - мысленно умоляю ее, но она – Снежная королева. Жует свой салат и слегка улыбается. Я отлично знаю эту улыбку – наигранная, резиновая. И зрачки крошечные. Можно не продолжать, еще чуть-чуть, и бой матерью проигран.       - Марк, а Вы в курсе, что моя мать - вдова? А спрашивали у нее, что случилось с моим отцом? Нет, наверное, не додумались. На будущее – лучше такие моменты уточнять. Газеты почитайте, что ли.       - Том, ты несправедлив к своей маме. Закусываю кончик вилки, отчего нижняя губа немеет.       - Конечно же нет. Вам ведь виднее, какая она. Трахаясь, можно все узнать о человеке, не правда ли? Половым путем, так сказать.       - Ты должен извиниться перед Марком. Сжимаю стакан с соком, маслянистая пленка липнет к стеклу, нехотя стекает вниз.       - Может, мне еще ему в ноги поклониться?       - Не мешало бы, - она выплевывает слово, как заплесневелое, горькое ядрышко ореха. – Он скоро войдет в этот дом, и мне бы не хотелось, чтобы ты на нем практиковал свои колкости. Пальцы касаются края столешницы, гладят теплое гладкое дерево.       - Отлично, - стараюсь улыбнуться, как можно милее, но скорее всего, получается оскал. - Простите Марк, что вам пришлось поучаствовать в этом спектакле. Наш дом – это цирк, и здесь каждый день происходят представления. Так что, еще сто раз подумаете, стоит ли вам переступать порог этого дома, если не хотите стать очередной марионеткой в руках моей матери и закончить точно так же как мой отец. Гость, усмехнувшись, долго молча смотрит на меня, прежде чем произнести:       - Ты хороший парень, Томми, просто воспринимаешь все на свой счет. Мы не хотим на тебя давить, но ты взрослый и все понимаешь. Семья – это сила... Поджимаю губы, чтобы не рассмеяться. «Семья» - это понятие уже давно перестало характеризовать наш род. Наивный Марк. В этом доме семьи долго не живут. Не хочу ничего слышать. Встаю из-за стола, сую руки в карманы:       – Я, пожалуй, все-таки пойду. Подышу свежим воздухом. Кажется, мне это очень нужно, иначе меня сейчас вывернет от вашей идиллии... Ах да, когда решите с датой свадьбы, сообщите зараннее, чтобы я успел выехать из этого дома. Поднимаюсь к себе. Нахожу под подушкой телефон, стягиваю со стула куртку и выхожу на улицу.       Сбежать. Все равно куда, и все равно каким способом: хоть пешком или на самолете, да только сил нет. Они иссякли уже давно, а все что я делаю – автопилот. Остаточная реакция организма на слишком резкий спуск – живет на механике. Эта ночь такая же как все остальные - яркая и прохладная. Холодный ветер пронизывает насквозь, тупыми иглами тычется в кожу. Закутываюсь в куртку и иду в сторону улицы. Чувствую себя потерявшимся ребенком, несчастным и брошенным. Хочется зажмуриться, но не выходит – перед глазами все та же идиллия и ощущение полного проигрыша. Без возможности реванша. Тяжело быть слабым, когда считаешь себя сильным. Задыхаюсь. Царапает легкие, от невозможности вдохнуть. Комок проскальзывает в горле. Злость, сквозь которую проступают перламутровые нити отчаяния. Со сдавленным всхлипом выдыхаю. Ветер хлещет по щекам, дергает волосы. Провожу ладонью по замершей, мокрой от слез щеке – мне тяжело и пусто. Осознание того, что я никому не нужен, куда страшнее осознания того, что я один. И этот факт бьет наотмашь воспоминанием: когда еще там, за столом в гостиной, где несколько лет назад мы втроем обсуждали поездку на каникулы, но только вместо Марка в дорогущем костюме сидел отец в мягкой фланелевой рубашке. Теперь и мне знакомо это чувство загнанного в угол зверька. Пальцы сгибаются на гладком пластике корпуса мобильного телефона. И исчезает все: что правильно, что должно быть, что мучило столько лет и что так и останется недосказанным.       В голове лишь одна мысль, и сердце тревожно стискивает, пока я замерзшими пальцами набираю сообщение – не вздохнуть, не сглотнуть:       «Я нуждаюсь в тебе больше, чем ты нуждаешься во мне».