Под кожу

      Пока Джейк моет руки, взвешиваю все за и против. Сегодня идея с местью не кажется мне такой уж хорошей, но и плюнуть на все я тоже не могу. Мать заслуживает того, чтобы хоть кто-то поставил ее на место, но как же, это ведь сама мисс Диа. Изящество и сила в одном лице. Человек, который держит все под контролем. Я просто уверен, что у нее какая-то психологическая болезнь, не иначе. Никто и слова не может ей сказать кривого. Так пусть это буду я. Я - единственный человек, которого ей контролировать так же тяжело, как и курс валют. Она пытается, применяет различные уловки, но все напрасно. Мне просто плевать. План неплох, но для его осуществления необходим еще один человек, и, желательно, чтобы этот кто-то был сегодня на вечере. Немного жаль, что приходится поступать именно так, но времени на поиски кого-то другого у меня просто нет. Да и простит меня Джейк.       На мой звонок довольно долго никто не отвечает — минуты две, и я за это время успеваю перепсиховать. Если сейчас все сорвется из-за упрямства моего бывшего любовника, вряд ли у меня появится еще возможность сделать все так, как я запланировал. Можно, конечно, действовать по обстоятельствам, но импровизирую я достаточно плохо. Или вообще… Гудки резко прекращаются, и в трубке негромкое:       - Да. От облегчения едва не рычу на Тэйта, но как-то сдерживаюсь.       - Ты какого черта так долго телефон не берешь? Я уже хотел трубку повесить. Парень помолчит несколько секунд.       - Это не твое дело, конечно, но я только что пришел из универа. Собираюсь пораньше лечь спать. Голос у него какой-то странный. Какой-то отрешенный или замороженный. Он тянет буквы и говорит слишком тихо. Под кайфом, что ли? Мне это совсем не нравится, но не расспрашивать же мне Тэйта - в чем дело? Да и не к чему это. После стольких дней его игнорирования мной, это будет выглядеть слишком подозрительно, если учесть, что я первым позвонил. Это бывает крайне редко, и только за потребностью.       - Ты как?       - Зачем ты звонишь? Если есть желание потрахаться, то у меня его нет.       - Я могу тебе звонить только по этому поводу? Ты же мой друг.       - Я тебе не друг. Я вообще непонятно кто тебе. Постукиваю пальцем по столу и высматриваю Джейка. Он что, утопился в рукомойнике? Но знакомая фигура мелькает у стойки администратора. Софи, конечно. Как я мог забыть!? Любовь всей его жизни.       - Тэйт, я знаю, ты злишься, - возвращаюсь к разговору. - И я заслужил. Но ты мне, правда, не безразличен.       - Том, говори, что тебе нужно. Я слишком устал, чтобы сейчас что-либо выяснять.       - Приходи сегодня на ужин. Мы просто погорим. Ты нужен мне. Короткий смешок, но меня он заставляет напрячься.       - Адам бросил?       - Нет. У меня новости, и я хотел бы, чтобы ты был рядом. Мы ведь не чужие. Несколько секунд молчания.       - Я буду. Вот и все. Так легко, что мне самому не верится. Либо Тэйт согласился, чтобы поскорее от меня отделаться, либо он настолько сильно в меня влюблен, что готов закрыть глаза на все. Не знаю, что из этого хуже. Мне уже заранее жаль его. Я знаю, что он этого не заслужил, но в войне нет ничего святого. Ты что-то планируешь, взвешиваешь, рассчитываешь… но в конечном итоге почти никогда не задаешься вопросом - «а что я потеряю?». Зачем я сжигаю себя изнутри, вынашивая в себе это жгучее чувство мести? И что останется после него? Вряд ли на месте глобальной черноты может вырасти поле ромашек, а если рискнуть…       - Что. Ты. Делаешь? – шипит Джейк, присаживаясь напротив, чем выводит меня из состояния транса.       - Что?       - Томми, ты меня пугаешь, - пододвигает ко мне самостоятельно принесенный коктейль. Джентльмен хренов. Удивленно хмурю брови, показывая, что не понимаю, о чем идет речь. Друг наигранно вдыхает и кивает на мои руки. Листик в клеточку, выдранный из конспекта, искромсан на мелкие кусочки.       - Что с тобой?       - Ничего.       - Ничего - то, что ты истерзал листик, или то, что это тот листик, на котором ты до этого рисовал виселицы и черепа, или то, что ты меня уговорил пропустить лекцию по социологии ради разговора, но вместо этого ушел в себя и, судя по всему, надолго?       - Забей.       - Да, иди ты в жопу! Не хочу я забивать. Если у тебя что-то случилось, я должен об этом знать. Что-то с Адамом? Складываю губы трубочкой, задумчиво следя за тем, как у незнакомого блондина за соседним столиком красиво играют мышцы под тонкой рубашкой. Нет, такого эффекта мне не добиться – хоть сдохни в спортзале.       - С ним все хорошо. Утром от него пришло очень не двусмысленное сообщение, о том, чтобы он хотел сделать со мной перед всей аудиторией на лекторском столе, – вру и не краснею. Сегодня мне было не до Адама.       - Фу!       - Ну, не знаю. Адам классно трахается, – оцениваю, прикидываю, сверлю глазами того самого «качка», мысленно представляя - встал бы у меня на него. Встал бы. – Секса в аудитории у меня еще не было. Мимо нас проходит шумная молодая компания, бросив на нас несколько любопытных взглядов. Провожаю их взглядом и опять пялюсь на понравившегося мне парня. Блондин от этого нервничает: вертит головой чаще и даже пару раз бросает взгляд на меня, но, встретившись взглядами, вновь отворачивается. Ерзает на стуле, сжимая руки в кулаки. Теряю к нему интерес. Натурал.       - Что тогда?       - У меня есть план.       - Какой?       - Хочу позлить мать.       - Холодная война принимает новый оборот. Кто кому в этот раз наступил на больной мозоль? Не поделили время, кто когда своих любовник в дом приводит? Не спеша втягиваю через соломинку приятный мятный коктейль с еле уловимым алкогольным привкусом и, склонив голову, театрально выдерживаю паузу. Для большей драматичности.       - Она выходит замуж.       - А-ху-еть. За кого? Джейк явно в шоке. Все эмоции на лице. Нос морщит и глаза выкатывает.       - За мужика какого-то.       - Ты рад?       - Очень. Она хочет, чтобы я съехал из дома.       - Она так и сказала?       - Нет. Мама сказала, чтобы я прекращал водить домой своих ебарей, а если я прекращу, тогда она не хочет меня видеть в этом доме. А я сказал, что сорву ее помолвку. В общем, как-то так.       - Зачем тебе это нужно? Выходит твоя мать замуж, ну и хорошо. Будет теперь выносить мозг своему мужу. Ты радоваться должен, а ты бесишься. Киваю и снова делаю очередной глоток коктейля.       - А я радуюсь. Только по-своему.       - Строишь планы, как бы ее разозлить еще больше? Зачем тебе это все? Смирись с ее существованием и живи дальше.       - О нет! Я не хочу мириться. Если я хоть на секунду дам ей расслабиться, она решит, что я сдался, и что мной можно манипулировать. И тогда мать разрушит мою жизнь, как разрушила жизнь отца. Она, как самка богомола - на секунду отвернулся и ты уже без головы.       - Ты хоть иногда позволяешь себе ее любить? Она же твоя мама.       - Это просто женщина, которая меня родила, но не более. У меня нет семьи.       - У тебя есть семья. Неправильная и не такая, как у всех, но семья. Да у тебя, в конце концов, есть Зои, я и этот твой Адам. Мне он не нравится, но, кажется, тебе с ним хорошо… Да и у тебя есть куча денег, которой ты станешь владеть, как только закончишь учебу в университете. Действительно — чего я бешусь? Мне всегда было плевать на мнение почти всех: преподавателей в университете, случайных знакомых, матери. Я Томми Рэтлифф - единственный наследник многомиллионного состояния. На моем счету уже сейчас столько валюты, что я даже не представляю, как выглядит такая прорва денег. Я веду себя так, как считаю нужным, и пошли к черту все, кому я не нравлюсь. Какое мне было до матери и ее нового мужа? Да никакого. Всегда — никакого. Ну, так что же изменилось? Адам — вдруг соображаю я. Меня взбесило то, как мать о нем говорила. Это мое, только мое. И я не допущу, чтобы хоть кто-то пытался встать между нами. Это только наше, на двоих. И то, как я себя чувствую, когда он рядом, самое ценное, за что я буду держаться. Ненормальный. Так просто взял и влюбился. Сдал себя со всеми потрохами. Мне с ним хорошо — вот в чем дело. И я не хочу его ни с кем делить: ни с Кэм, ни с учебой, ни с мнением матери. Адам принадлежит мне. И все. И точка.       - Ты выглядишь, как дурак, - внезапно и насмешливо. – Как влюбленный дурак. Стоило мне только упомянуть Адама, ты тут же расплылся в улыбке.       - Ничего подобного.       - Ты будешь со мной спорить? Да, ты влюбился, как школьница. Улыбается так тепло — до мурашек. А я улыбаюсь в ответ.       - Это не имеет значения. Перманентное ощущение собственного дебилизма не покидает ни на секунду. Спалился.       - Ну, конечно! Ты любишь его. Я знаю, что ты любишь. Несмотря на все твои попытки, никогда не позволять другому сердцу прикоснуться к твоему. Я допускал, конечно, что у тебя есть сердце, но не думал, что оно может чувствовать. Признай правду, ты любишь его, правда? – вот затараторил. Кусаю губы, чтобы не рассмеяться.       - Главное, чтобы это было взаимно. Джейк уже готовится что-то съязвить, но возле нашего столика материализуется Софи, и друг меняется в лице. Улыбается и пялится. Пялится и судорожно теребит коктейльную трубочку. И это еще я веду себя как идиот? Сам похож на психа. Как только девушка ставит наш заказ и под слюнокапающие взгляды друга удаляется от нас, со всей дури пинаю Джейка ногой под столом.       - Ты больной? – потирает ушибленное место. – Совсем псих?       - Не пойму я ваших отношений.       - А тебе и не дано. У тебя лишь одно на уме: валить и трахать. Джейк смеется, проводит рукой по волосам. Этот жест у него на автомате. Он всегда отлично выглядит. Так как нужно — стильно, но оригинально.       - А у тебя умереть от недотраха. Ты же по-любому на нее дрочишь ночами. Она красивая, конечно, но…       - Знаешь, меня вообще всегда бесит, что ты начинаешь с кем-то мутить только потому, что тебе внешность нравится. Это всё равно, что конфету не по вкусу выбирать, а по цвету фантика. Ты примитивный, Томми.       - И что? Зато у меня секса больше чем у тебя в десятки раз.       - Смотри заразу не подцепи, секс машина.       - Ты хочешь с ней быть или нет?! – пропускаю мимо ушей стеб друга.       - Я хочу от нее детей...       - Ты меня, конечно, извини, но сперва тебе надо пригласить ее на свидание - так уж заведено!       - Я переписываюсь в ней в сети.       - Ты ей первый написал и не умер от сердечного приступа?       - Пошел ты на хуй.       - Адам сейчас занят.       В гостиной полно народу. Десятки смешанных в гул голосов. Все что-то делают, с чем-то возятся и толкаются. Люди в белых перчатках расставляют вазоны с цветами, какой-то мужик в неопрятной одежде переносит ящики с вином из погребов на кухню, Зои с ошалелыми глазами стоит у дверей, и всей этой вакханалией руководит моя мать. Она царственно сдержанна и лаконична — в тонком, похожем на врачебную униформу брючном костюме и туфлях на высоченном каблуке. Объективно, она красивая женщина, но с характером на любителя. Извращенца-любителя. Марка.       - Дорогой, ненавидящий меня сын, - мать замечает меня, - пойди переоденься. Через час начнут подходить гости, а ты выглядишь неподобающе. Матери нравится играть, примеривать на себя образы. Приближается ко мне, прищурившись, прямо и остро смотрит мне глаза и целует в щеку.       - У тебя еще ничего не готово.       - Будь хорошим сыном. Иди к себе.       - Я не твоя ручная собачка, можешь не указывать мне.       - Позволь мне напомнить тебе, как ты должен себя вести: ты будешь сегодня улыбаться, мило со всеми беседовать, пожмешь руку Марку и со счастливым видом поздравишь меня с этим прекрасным днем.       - Это все?       - И постарайся до конца вечера ни с кем не переспать. Я понимаю, что для тебя это будет тяжело, но держи своего монстра в штанах. Не успеваю ответить. Мать отстраняется, идет вдоль стен с картинами и останавливается у той, на которой мы всей семьей. Еще семьей. Резко обернувшись, задает вопрос — тихо и настолько устало, что от ее тона начинает мутить:       - Ты когда-нибудь простишь меня? Теряюсь. Не улавливаю момента, когда из стервы мать превращается в нормального человека. Неожиданно, но она хочет это знать. Непозволительная искренность. Внезапная и болезненная, цепляющая что-то на ровном месте, где вроде нечего зацепить. Для меня это слишком сложно. Я часто спрашивал у себя то же самое.       - Никогда. Кивает. Даже губы поджимает понимающе.       - Я не сомневалась. Снова кивает и снова поджимает губы, а мне становится смешно. Ей ведь все равно на мое прощение. За собой-то она никакой вины не чувствует. Ну, умер ее первый муж – с кем не бывает. Зачем носить траур или, не дай Бог, оплакивать? Это же не в ее стиле. Тушь потечет. Мать поводит плечом и тут же меняется — смотрит на снующих мимо нее людей высокомерно и презрительно:       - Господа, если в течение пяти минут работа не будет закончена, я вынуждена буду отказаться от ваших услуг без какой-либо компенсации. Поживее.       Сбегаю, как только Марк появляется в доме. Закрываюсь в своем маленьком мирке и устало ложусь на кровать. Этот день настал. Настроение паршивее не придумаешь, и отчего-то щиплет глаза. «Ты когда-нибудь простишь меня?» - отбивает от висков. Простил бы и даже был бы примерным сыном, будь она мамой. Будь она женщиной, которая бы поддержала и успокоила парня, у которого отец покончил с собой. Нет. Ей это не нужно было. Она же сильная, а те, кто самостоятельно уходят из жизни – слабаки. Такие люди недостойны и одной ее слезинки. Психую, зарядив по подушке кулаком. Ненавижу. Телефон звонит в кармане, отчего хочется разбить его о стену. Но вариант того, что этот звонок может быть от Адама, заставляет посмотреть на экран. Адам.       - Я тебе звоню уже третий раз, - без приветствий начинает парень. - У тебя все в порядке? Я рад этому звонку. Потому что Адам действует как анальгетик, только моментально.       - Прости, не слышал. У нас полный дом людей, которые из этого особняка Снежной королевы стараются сделать уютное гнездышко.       - В смысле?       - Мать устроила званый ужин в честь своей помолвки.       - Ааа... - протягивает понимающе. - Значит, наш поход в кино сегодня не состоится.       - Прости, что раньше не сообщил.       - Не смертельно, - мне даже кажется, что Адам сейчас пожимает плечами. - Буду лежать в кровати и думать о тебе. Буду представлять тебя топлес, лежащим рядом на кровати. От этих слов становится легче, даже в затылке перестает стучать.       - Я могу после…       - Не надо, - перебивает даже недослушав. - Будь сегодня дома. Дай мне пофантазировать.       - Раздвинешь грани дозволенного?       - Придумаю что-нибудь особенное.       - Продемонстрируешь потом?       - Только если ты будешь себя сегодня хорошо вести.       - Я могу не сдержаться и наделать глупости. Меня эта ситуация жутко бесит. Хуже просто быть не может.       - Ее будущий муж тебе не нравится?       - Не нравится.       - Может, ты еще и помолвку сорвешь? Не знаю, почему, помедлив, отвечаю правду. Странный вечер.       - Я еще не решил.       - Ты справишься. Будь сегодня хорошим сыном. Не расстраивай маму - это ведь ее день.       - Даже если я во время ужина начну трахать официанта прямо на стол, ее это вряд ли расстроит. Она просто предпочтет этого не замечать.       - А ты собираешься это делать? – серьезный голос, даже слишком.       - Нет, официантов я трогать не буду. Адам молчит. И это пугает. Настолько, что сердце начинает колотиться и не хватает воздуха, чтобы дышать нормально.       - Адам, ты чего? Я же пошутил.       - Мне нужно тебе кое-что рассказать.       - И что же?       - Давай не сейчас. Я тебе, правда, все расскажу, как только наступит завтрашний день, и все уляжется.       - Это из-за моей матери? Она тебе что-то вчера говорила? О чем вы беседовали под домом? Она тебе угрожала?       - Нет. Ничего такого не было. Просто пообещай, что ты будешь себя вести хорошо. Ладно?       - Я не могу этого пообещать, пока ты мне всего не расскажешь. Адам снова молчит. Он даже не огрызается на то, что я почти на него кричу.       - Я расскажу. До завтра. Коммуникатор щелкает, экран гаснет. За окном что-то пищит, а в доме по-прежнему шум и галдёж. И мне кажется, что час назад все-таки было лучше. И подтвердилась в очередной раз истина: не стоит никогда, даже про себя, говорить, что все херово дальше некуда. После разговора с Адамом становится еще и страшно. Не за себя. За него. Что же такого могла сказать ему моя родительница, что он так среагировал? Брюки. Ремень. Металлический стержень никак не хочет входить в отверстие – ремень новый. Сорочка. Туфли. Пиджак. Переодеваюсь несколько раз, меняю часы, переставляю запонки. Убиваю на сборы больше часа. Тяну время. Отчего-то трясутся руки, и сердце гудит в ушах. Адреналин. Я так себе и не ответил на вопрос - буду ли я что-либо делать? Полдороги пройдено, но стоит ли идти к финишу или лучше повернуть назад, пока есть возможность. Решающий ход еще не сделан. Просьба Адама еще рассматривается.       Гостей не так уж и много. Кажется, разношерстных людей копошилось в разы больше. Все еще не могу спуститься вниз. Все еще не решил. Сжимаю кромку перил — пальцы скользят по мокрому холодному камню. Не могу избавиться от гадкого чувства брезгливости — будто предстоит нырнуть голыми руками в прогнившую жижу. Шаг. Четкое ясное понимание: все впереди. Виновница торжества морщится, сильнее прижимаясь к руке Марка. Она всегда морщится, когда раздражена. О чем-то беседует с полноватым мужчиной в синем костюме, но не сводит с меня глаз. Снисходительно пожимаю плечами в ответ на обвиняющий взгляд мамы – ни черта не раскаиваюсь. А за что? Не я же женюсь, в конце концов. Вполне имею право и не спешить на этот пир во время чумы. Звук пианино – ненастоящий, электрический, чуть менее глубокий. Плачет, заливая гостиную и лестницу и омывая коридоры нечеловеческой тоской – настоящей? Хочется, чтобы оно заткнулось, и была тишина. Телефон вибрирует. Достаю его из кармана, на ходу прихватываю оставшийся на подносе бокал за верх. В сообщении всего две строчки. Автоматически улыбаюсь, пока кто-то произносит тост - за молодых. Не слышу слов, даже не пытаюсь понять их смысла, просто когда бубнящий голос замолкает, протягиваю стакан – интуитивно, до легкого звона. Три глотка и до дна. Перечитываю снова и снова: «Не смей никого трахать. Я чертовски ревнив». И накатывает тоска по Адаму. Я слушаю краем уха весь этот манерный треп, смешные поздравления и кошусь на замедленные изящные движения матери — как она берет бокал с шампанским, подносит к губам, делает глоток — и вспоминаю, как мы с Адамом напивались в клубе. Как он смеялся во весь голос, как закидывал голову, подставляя горло для поцелуя. Вспоминаю и происходящее в гостиной начинает казаться мне хреново срежиссированным спектаклем с дешевыми актерами и бутафорской выпивкой. Как меня от этого уже тошнит. Оглядываю зал. Десяток "пингвинов" с шампанским и закусками плавают между гостями. В углу между колоннами импровизированный бар, за которым в полном одиночестве сидит высокий парень. Пришел. Забившись на самый край, пьет навскидку третью стопку. Первая мысль - что он выглядит как собака побитая. Тэйт в принципе не может так выглядеть.       - Привет! – похлопав его по плечу, присаживаюсь на соседний стул. – Скучаешь?       - Мог бы и сказать, что у вас семейное торжество. Я бы приоделся, - косится на свои гламурно разодранные джинсы, - а то чувствую себя как в музее.       - Добро пожаловать в мой мир.       - Выпьем?       - Еще не решил стоит ли напиваться.       - Брось! Все пьют. Мужик в сером костюме за последние десять минут уже третий бокал допивает. А тот, что рядом с твоей мамой, не перестает глушить виски. А тебе расслабиться точно не помешает.       - Бурбон, — киваю бармену и через секунду получаю свой стакан.       - Так зачем ты меня звал, Томми? – Тэйт смотрит пронзительно и колко, как будто бы все знает. А я лишь пожимаю плечами. Теперь я и сам не знаю, зачем звал его. Хотел что-то, а теперь не хочу. Точнее, эта мысль все еще сидит у меня в голове, да вот только слова Адама тоже никуда не делись. Он знает меня. Он беспокоится за меня. Он важен для меня.       - Прости, я ошибся. Не нужно тебя было во все это втягивать. Тэйт сдувает волосы со лба, наклоняется, не отводя от меня взгляд:       - Скажи, что во мне не так, - неожиданный вопрос. День сегодня, что ли, такой? То ли я заторможенный, то ли люди вокруг меня слишком резво перескакивают с темы на тему. Все от меня откровения хотят услышать. Правду. А ее говорить оказывается трудно. Особенно когда ты ее и сам не знаешь. Ведь все так. Да вот только такое есть понятие «цеплять» - а не цепляет.       - Самому интересно.       - Узнаешь – скажи. Проведу работу над ошибками.       - Обязательно. Хмыкает, убирает прядь за ухо – напоказ беззащитно.       - Давай покурим, Томми? – достает из кармана пачку. Однозначно - дурь. – Затрахался я так жить.       - Это ты мне говоришь?! Я слышу усталость в голосе Тэйта, а у самого внутренний голос говорит так же. Нужно успокоиться. Нужно расслабиться. Решаю, что ничего страшного не может случиться. Сигарета оказывается не простой дурью, потому что после пары затяжек мир вокруг начинает меняться: звуки глуше, а краски ярче. И в голове приятная легкость.       - Ты же раньше не употреблял.       - Ты тоже. Сигарета идет по кругу у всех на виду. Плевать. Пусть не смотрят. Они же все пришли к моей матери, а не ко мне.       - Я люблю тебя, - шепот на самое ухо. Расплываюсь в улыбке.       - Я знаю. Улыбается — легко и холодно. Чересчур беззаботно. Обнимает, обойдя стул, обхватывает за шею со спины и тянет на себя. Трется подбородком о мою скулу, от него пахнет бальзамом после бритья и чем-то сладким. Цветочным и раздражающе навязчивым. И голос внутри требует оттолкнуть, послать нахер, стянуть себя пиджак и поехать к Адаму, но тело, как чужое, тянется за чужим теплом.       - Потанцуем? — снова шепот в самое ухо, и я не успеваю собраться с мыслями, чтобы отказаться, как обнаруживаю себя посреди гостиной с чужими руками на своей талии. Наблюдаю за собой словно со стороны, морщась от натянутой блядской улыбки и горящих мертвой жизнью глаз. Что за дрянь мы курили, если после нескольких затяжек так бьет по мозгам Заторможено поворачиваю головой, стараясь рассмотреть окружающих, но картинка сильно смазана. И четко ощущается только одно - теплое мятное дыхание на моей шее:       - Ты очень сексуальный, ты знаешь?       - Да. Глаза у Тэйта серые, но зрачок занял большую часть радужки. Видимо, это его не первый косяк за день. Хочу оттолкнуть чужое тело, но вместо этого меня прижимают к себе вплотную:       - Тебе хорошо? Тэйт целует уверенно, скользит губами по губам и останавливается. Жестко надавливает, настаивая, будто принуждая. Если убрать все лишнее, останется самое главное: тяга тела к телу. Первобытная, инстинктивная. Это последнее, что приходит в голову. Отвечаю. Тороплюсь, толкаюсь языком, царапнувшись о кромку зубов. Пока не чувствую, как парень вжимает меня в себя, пока не чувствую член, упершийся в свое бедро. Облизываю губы, смотрю в глаза не отстраняясь. Внутри знакомо дрожит и дышать трудно.       - Знал бы ты, как я тебя хочу, Томми.       - Ничего не получится. Я тебя не хочу.       - Да что ты?       - Представь себе. А я не могу ему объяснить, что сердцем не хочу его. Только тело, только физически. Я и себе-то этого не могу объяснить. Наркотики и алкоголь. Мозги набекрень.       - Я скучал, - пульсом в висках. Трется, медленно подается бедрами вперед. Смотрим друг на друга не моргая. Пока Тэйт не прижимает мою ладонь к своему животу, не толкает вниз. Притягивает к себе за затылок, целует – висок, скулу. Он не убирает руку, но и только.       – А ты, скучал? Острое пугающее чувство. Словно на русских горках – миг на самой кромке. Пауза. Безмолвие. Прежде чем стремительно и легко – вниз. Резкий толчок, и меня откидывает в сторону. Кажется, вокруг нас столпилась куча людей. И как в замедленной съемке какой-то мужик выволакивает Тэйта из гостиной, а я могу лишь истерически хихикать, физически ощущая, какая меня ждет жопа. Марк морщится — так, что все и так понятно, ему противно на меня смотреть. Мотает головой и уходит. Дерьмовая ситуация. Дерьмовая. Мать хмурится, поводит плечами. Хочется, чтобы пианино, наконец, заткнулось, чтобы не выло хер знает о чем. Чтобы просто наступила тишина. Пауза. Она необходима. Решить. Придумать оправдания. Все не так.       - Ты хоть понимаешь, что просрал свой шанс быть нормальным человеком? Я давала тебе этот шанс. И ты им не воспользовался. Более того, ты даже меня впечатлил своим поступком, надо признать… На меня смотри! — вдруг с такой злостью шипит, что я невольно перевожу глаза на нее. Она выглядит неприятно. Совсем. Губы презрительно искривлены, и на лице написано отвращение. Делаю шаг вперед к матери, прямо под прицельными взглядами гостей.       - Я не хотел этого. Беспомощность. Я ничего не могу сделать.       - Но, ты-то сделал. Мой сын, наследник огромного состояния, повел себя, как какой-то наркоман. Объясни свой позор. Позабавь нас всех. Скажи, что в этом снова моя вина или, может, ты придумаешь новую версию своей ненависти ко мне.       - Прости. Она смотрит на меня с дикой злостью.       - Пошел вон из этого дома. Вылетаю из гостиной под презрительные взгляды толпы настолько быстро, насколько это возможно в моем состоянии. Замерев на секунду у двери с зажатыми кулаками, прислушиваюсь к себе. Что чувствую? Беспокойство, стыд, страх? Ничего. Лишь стойкое нежелание копаться в себе. И полная отрешенность.