Тридцать один.

      Фарэй удостоил своим вниманием своего подопечного только через день. На очередном собрании.       - Здравствуй, друг, - его голос звучал более задорно, нежели в предыдущий раз. - Как ты себя чувствуешь?       - Здравствуй, Фарэй. Отлично. Как там Оса?       - Оса? Девушка? - Андрей кивнул. - Ее зовут Оксана. Хорошо, я думаю, что на следующем собрании мы ее увидим, и она, возможно, нам поведает свою историю.       - Будем рады. Почему тебя не было на прошлом собрании? И почему ты все свои пожелания передал мне в письменном виде, а не позвонил по телефону?       - Это так для тебя важно?       - Фарэй, не уходи от ответа. У меня много вопросов.       - Я знаю. Почему письмом? Потому что там, где я был, по телефону разговаривать не очень удобно. Особенно обсуждать подобные вопросы. Кстати, кого ты выбрал себе в напарники? - Андрей вопросительно посмотрел в сторону Виктора, который разбирал письма.       - Я так и подумал, что твой выбор падет либо на Виктора, либо на Руслана.       - Фарэй, что ты не договариваешь? - чернокожий помялся с ноги на ногу. И, нахмурившись, осмотрелся по сторонам.       - Мне не очень хочется поднимать эту тему, но, раз ты настаиваешь... В нашей команде стало на одного меньше.       - В смысле? Кто-то отказался от посещений?       - Можно и так сказать. Егор.       - Горыныч?       - Да.       - Передоз?       - Как бы странно это ни звучало, но нет. Его сбил пьяный водитель, на пешеходном переходе, - Андрей зажмурился и с силой сжал кулаки.       - Да, жизнь - все-таки странная штука, - Фарэй выдохнул и печально посмотрел на друга.       - Я думаю, он бы хотел умереть именно так, чем так, как мог.       Они простояли молча еще пару минут, пока ребята не стали расходиться по домам. Фарэй заговорил первым:       - Я был на втором этаже, - Андрей закусил нижнюю губу и попытался спрятать улыбку. - Мне понравилась твоя идея.       - Это спонтанное решение, пришедшее в момент раскаяния.       - Раскаяния? Ты жалеешь о том, что навестил притон...       - Только оказавшись здесь, я понял, насколько сглупил. Я стоял на краю и почти соскользнул. Наверное, мне нужно будет сказать Осе спасибо.       - Оксане. Ты же знаешь правила, никаких погонял.       - Да, Оксане. За то, что, взглянув на нее, я забыл о себе. И начал действовать как человек, который может помочь, - чернокожий улыбнулся.       - Если ты сможешь отшлифовать это в себе, это будет наивысшая награда за мои труды. Пойдем, - длинные ноги Фарэя быстро перемахнули лестничный проем. Андрей увидел результаты своей работы свежим взглядом и улыбнулся. Светлые, гладкие половые доски по периметру комнаты были испещрены мелким витиеватым узором. Он ровно ложился вдоль стен, создавая видимость расстеленных широких лент. Карандаш отблескивал на свету, и это портило общее впечатление.       - Я подумал, что ты захочешь довести до логического завершения начатое, - чернокожий протянул ему шуршащий пакет. Андрей, заглянув вовнутрь, удивленно пялил глаза.       - Фарэй, ты шутишь? С большей частью того, что ты купил, я даже никогда не сталкивался. Я понятия не имею, как с этим работать.       - Для этого у тебя есть голова. Экспериментируй. Смешивай, подбирай, добавляй. Почему ты не охватил весь пол?       - Ой, не знаю. Я бы добавил еще пару узорных элементов непосредственно под верхним и так по принципу ковра. Мне кажется, будет интересно смотреться. Но, боюсь, что у меня не хватит фантазии и терпения.       - Давай мы поступим так. На следующем собрании мы объявим об официальном назначении второго этажа. Посмотрим, кто откликнется. Возможно, кто-то захочет тебе помочь, - Андрей довольно хмыкнул и прошел к окну, положив пакет, он внимательно посмотрел на друга.       - Фарэй, я хочу услышать продолжение твоей истории, - чернокожий крутанулся на каблуках своих черных туфель и, выдыхая, подошел к другу.       - Ты любопытен.       - Любопытство не порок, а черта характера.       - Да. Не лучшая черта. Я рад, что ты сам напомнил мне о том, что я тебе обещал, - мужчина сел на подоконник и, устремив свой взгляд в прошлое, тихо начал рассказ своей другой, теперь уже чужой жизни.       - Боевые действия во время войны велись за право управления алмазными месторождениями. Алмазные копи в Коно, Койду, Бо, Тонго, Зимми. За счет драгоценных камней происходило финансирование воюющих сторон. Алмазы, как правило, уходили в Америку и другие лидирующие страны. Ожерелья, серьги и прочие ювелирные украшения. Все это создавалось благодаря нашим приискам, нашим рукам и поту. Скупая по дешевке камни у моей страны, другие страны поднимали свой бюджет и экономику. И неважно, что они были запачканы кровью людей. Потому что нас за людей-то никто особо и не считал. Так вышло, что одиннадцатилетнее африканское безумие начала сама же Африка, но толкали нас к этому определенные люди, которые управляли экономической стороной мира. Они не финансировали войну, нет, но создавали ситуацию, при которой вести ее выгодно.       Война перекинулась в Сьерра-Леоне именно с Либерии. Она оказалась ввергнутой в войну между жителями страны и мятежниками ОРФ. Военные действия были спровоцированы президентом Либерии. А предводителем и военачальником мятежников был Санко. Фредерик Санко был родом из Либерии и считал, что отвоевывает свое. Поначалу это все казалось таким далеким, что мы плакали и молились только за невинно убитых. Но потом беда пришла и в наши поселения. Везде официально пишут, что военные действия под Фритауном начались в девяносто пятом, но это не так. В девяносто третьем я ощутил страх войны на собственной шкуре.       Мне было десять, сестренке было шесть, она еще не ходила в школу. Утром отец разбудил меня, как обычно, рано. До ближайшей школы было семь километров, и, чтобы не опоздать, мне приходилось вставать вместе с ним. А потом топот, крики, стрельба, взрывы. Все перемешалось в пыли моей родной земли. Отца взяли в плен и отправили на копи. Беременную мать с сестрой расстреляли у меня на глазах. А меня забрали и позже расформировали в одно из подразделений ОРФ. Детей легче всего довести до бессознательного состояния, при котором они бездумно подчиняются и бесстрашно сражаются - хорошие бойцы. Они молоды и хотят выделяться. Для них это игра, где собственная значимость превыше всего. Я помню черные глаза нашего предводителя, он был старше остальных и, слушая его речи, нельзя было не пойти за ним. Я до сих пор вспоминаю его слова, не как страшное прошлое, а как призыв. Настолько сильно было его влияние на не окрепшие умы детей. Он говорил: «Ваши отцы слабы, ваши отцы никто! Они крестьяне и рыбаки. Они всю свою жизнь высасывали кровь из Африки. Но вы не они, вы солдаты, вы герои. Именно на ваши детские плечи возложена огромнейшая миссия по спасению нашего народа. Теперь вы больше не дети. Ваше детство закончилось, не успев начаться. Какие игрушки вы помните? Мяч? Машинки? Какие еще? Никаких. Потому что ваши родители могли дать вам только нищенское сосуществование в жалких лачугах. Кто-нибудь из вас разве не хотел бы новые кроссовки или бейсбольную биту? Разве нет? Но теперь вы мужчины, вы достойны лучшей жизни, лучшего мира. С вами никто никогда не считался, но теперь все будет иначе. Вас будут уважать и помнить в веках. Вас будут бояться. А те, кто посмеет открыть рот или не проявить должного уважения к новым героям Африки, тот не достоин жизни. Можете смело проливать их кровь. Потому что их кровь ничего не стоит».       А после этих слов нам выдали оружие. Школой жизни это назвать было нельзя. Скорее это была школа выживания. Потому что сначала все мы были запуганы тем, что произошло в наших селениях. Наша психика не могла справиться с подобным натиском жестокости. И поэтому, чтобы хоть как-то на нас воздействовать и подчинять, нас начали сначала спаивать, потом колоть. Кто не выдерживал, срывался - был недостоин. Они считали это естественным отбором. Потом мы проходили тесты на профпригодность. Разделяли на две группы и заставляли драться друг с другом. Один должен отобрать оружие у противника. И вместо того, чтобы изобразить, как он убивает соперника ножом, бил его со всей дури кулаком. Я уже говорил: собаки, кошки, любая живность. Ловили, мучили, потрошили. Стрельба по мишеням. Потом стрельба по живым мишеням и, как правило, это был кто-то близкий. Отцы, братья, друзья. Казнили не только с помощью автоматов, многим доставались топоры. Надо было всего лишь отрубить голову пленному. Это служило разрывом с родным селением и всем, что с ним связано. Нас учили пренебрегать человеческими жизнями. Мы постоянно принимали участие в пытках пленных и осквернении тел убитых. Нас приручали и заставляли верить, что ОРФ - это наша единственная семья и другой у нас никогда не было.       Среди нас были и девочки. Все, что делали мы, делали и они. Но при этом у них была еще одна роль. Роль сексуальных партнерш для солдат. Было и такое понятие, как брак. Он заключался всего на несколько часов, чтобы женщина могла удовлетворить как можно большее количество боевиков. Почти все из них впоследствии рожали новое поколение солдат. Конечно, те дети, кто постарше, задавали вопросы, и с ними было тяжелее, но в итоге и они были сломлены. А кто не поддавался, того убивали. А на их место всегда приходили другие, более молодые и более сговорчивые. Кроме того, дети никогда не предъявляют претензий. Поэтому, для войны дети - лакомый материал для лепки универсального солдата. Наше детское подразделение прославило себя под названием «вестсайдские мальчики». - Фарэй замолчал. В голосе слышалось напряжение, но он все же не дрогнул. Слишком сильна была закалка этого чернокожего.       - Как ты выбрался? И как попал в Россию?       - О, это не менее интересная история. Я и еще несколько мальчишек стояли на въезде одного из поселений, захваченных ОРФ. Где те, в свою очередь, собственно, так же, как и мы, бесчинствовали. Люди из племени «шона» говорили, что та земля, по которой прошла война, навсегда останется красной. Потому что ее во время боев поливали кровью. В Африке она огненно-красная.       Мы дети своих племен, дети своего народа. Я всегда придерживался корней, мне въелась в кожу эта красная земля и впиталась в меня с молоком моей матери. Я верил в то, что никогда не уеду из Африки. Теперь же я уверен, что никогда туда не вернусь. С возрастом мнения меняются кардинально. Мы курили и пили кокосовое вино. Я, наверно, никогда не забуду его вкус, оно до сих пор у меня на губах.       Пока мы на посту веселились, к нам подошла пара местных ополченцев. «Камаджуры» - племя местных ополченцев. Они были вне политики. Просто защищали свои дома. Помогали раненым, голодным и обездоленным. Тогда им просто нужно было пройти близ нашего лагеря. Но у нас был приказ никого не пускать. Мы начали сначала палить в воздух, заставляя их уйти, после стреляли по ним. Слава богу, никто серьезно не пострадал. Они просто вырубили нас, как щенков, и забрали к себе. У них другое мировоззрение. Они постоянно молились духам, жрали какую-то зелень и утверждали, что миром правит добро. Сколько я там пробыл, я не знаю. Но моя зависимость дала о себе знать, как только я очнулся. Меня скрутило, и следующие две недели они меня выхаживали. Травки, отвары, танцы с бубнами. И это сработало. Но промывка мозгов сделала свое черное дело. Я пытался несколько раз убежать, но в моем состоянии это было не так-то легко. Спустя какое-то время я смирился и стал выжидать подходящего момента для побега. А потом и вовсе забыл об этом. Меня кормили, я работал наравне со всеми, мне давали кров, и я старался максимально быть благодарным. Здесь меня не заставляли убивать, стрелять, пить, курить. А самое главное - воевать.       Там я познакомился с Самантой. Она была журналисткой. Освещала все военные новости, из горячих, так сказать, уст. Она много знала и много мне рассказывала, и я прикипел к ней. У меня с детства была ненормальная тяга к знаниям, и в данной ситуации она проявилась в полную силу. Ей было, что рассказать, и она рассказывала, постепенно вгоняя меня в очередную зависимость. Да и материнского тепла мне не хватало. А потом она спросила меня, хочу ли поехать с ней в Америку. Конечно, я согласился. Мать и сестру убили, а отец... Я не знал, где он и что с ним. Саманта, будучи осведомленной во многих делах, разузнала подробности о моем отце. Как оказалось, его тоже убили при попытке бегства с копий. Потом она договорилась с руководством в Америке, те, в свою очередь, возымели влияние на посольства. В итоге мы добирались трудной дорогой до аэропорта во Фритауне, сначала пешком, потом на плоту. Оттуда долетели на служебном вертолете до Конакри - это Гвинея, - а оттуда до Вашингтона. Саманта посвятила себя журналистике и была на хорошем счету. Летели мы и еще несколько пассажиров. Я так понял, тоже журналисты, репортеры, операторы. Все те, кто освещал ход военных действий. Для перелета нам предоставили дряхленький частный самолет какого-то мецената. Который обеспечивал безопасный перелет представителям СМИ из горячих точек.       С тех самых пор я больше никогда не стоял на родной земле. После того ужаса, который я там пережил, я хотел только одного - никогда туда не возвращаться. У меня наконец-то появился нормальный дом. Только в доме том почти всегда было пусто. Саманта ввезла меня в Америку по статусу беженца. Хотя беженцев в Африке полно и по сей день. Во время войны было большое количество лагерей беженцев. По сути, мирных людей, которые лишились всего в один момент.       Сначала меня, как большинство других, никто не собирался выпускать из страны. Я был сиротой, у меня не было документов. И тогда эта смелая и отважная женщина начала шевелить свое руководство. В обмен на мое официальное усыновление и получение нужных документов, она предоставила им большое количество важной информации. Именно той, которая потом легла в архив под грифом «секретно». Саманта была самоотверженной и целеустремлённой женщиной, я всегда не просто ей гордился, я ее боготворил. Она подарила мне новую, не запятнанную кровью жизнь. Саманта продолжала рваться между мной и работой, но работа для нее была смыслом жизни. У нее не было мужа, не было детей. Была только престарелая мать, которой она и оставляла меня на поруки, когда улетала в очередную командировку. Я рос, ходил в школу, дружил с соседствующими мальчишками. Все было, как у всех. До тех пор, пока не пришло мое время умирать. Будучи подростком - мне тогда уже было пятнадцать, - я попал в черный квартал, где меня приняли, поняли и полюбили. Хотя никто из них не знал о том, через что мне пришлось пройти. Никто из них не знал закона Африки: убийство для нас всегда было образом жизни. И если африканец убивал в детстве хоть однажды, значит, он сделает это еще раз. Спустя какое-то время я уже плотно сидел на игле. Я возвращался туда, откуда меня увезли, медленно, но я туда шел, и теперь я туда шел по собственному желанию.       Саманты не было почти год. Бабушка со мной не справлялась, поэтому и не пыталась вернуть меня в прежнее русло. Она заботилась обо мне, как положено заботиться бабушке, но она никогда не лезла ко мне с расспросами и нравоучениями. Мои прогулки в полицию стали систематическими, я совсем забросил школу. Я числился как ребенок из неблагополучной семьи. Единственное, из-за чего мне многое сходило с рук, это работа моей приемной матери. Я помню, меня сильно ломало, была зима. Не такая, как здесь, в России, но мне, привыкшему к палящему солнцу, даже такая зима казалась лютой. Я шёл в свой теперь уже почти родной квартал в поисках дозы. Я мог переломаться, но знал, что это ни к чему.       Я встретил одного парня, он был белым. Мы старались не обходить белых, а они нас. Так и существовали. Он сидел в тупике подворотни и грелся у бочки с огнем. Я подошел ближе, мы разговорились. Он предложил мне вмазаться. Я согласился. Доза была мала для двоих, и я решил, что достанется она только мне. А потом во мне проснулся «вестсайдский мальчишка». Я забрал дозу, а белого жестоко толкнул в бочку. Он сильно опалился. Его крики были слышны на весь квартал, а я просто вмазался и ушел. Меня никто не видел и никто не знал. Я прогулял полночи, а потом вернулся домой и лег спать. Даже не заметив возращения матери. Утром меня разбудила Саманта и жестко скомандовала, чтобы я собирался. Я мог воспротивиться кому угодно, но только не ей. Она спасла мне жизнь, и я не смел пойти против ее воли. Она увезла меня в другой город, где определила в клинику, там я провел еще год. Помимо лечения, я там закончил школу. Саманта приехала и опять меня забрала, теперь уже в Россию. Она как спецкор освещала военные действия на Кавказе. Вторая Чеченская. Оставлять меня одного она не хотела, а возвращаться к бабушке смысла не было. Это стопроцентное повторение. Так я попал в Россию. Я очень долго адаптировался, не мог привыкнуть к климату, к людям, сложнее всего было преодолеть языковой барьер. Саманта сняла квартиру в Москве для меня, и мы вместе приняли решение о том, что я буду поступать в Московский институт. Для подготовки у меня был год. Друзей здесь у меня не было, поэтому весь год я занимался с репетиторами, ходил на курсы и семинары, готовился дома. Меня это более чем устраивало, тем более, что я всегда стремился к знаниям.       Я корпел над книгами и тетрадями, и в положенный срок я поступил в «Российский Университет Дружбы Народов», на медицинский факультет. Мне все нравилось, учителя, студенты, - это все было ново для меня. Саманта приезжала часто, звонила постоянно, мы очень подолгу с ней разговаривали. Наверное, именно тогда я понял, как сильно она меня любит. В каждом ее звонке была целая жизнь, именно та, о которой она мечтала. Конечно, я знал, что каждый ее звонок мог быть последним, но я никогда не отчаивался и верил, что все будет хорошо. Она всегда неслась навстречу опасности, всегда готова была сгореть ради спасения другой жизни. Она была именно тем золотом, которое не блестит, но очень ценно.       Спустя первую сессию я познакомился с девушкой, она училась на том же факультете, что и я, только в другой группе. Столь нежного создания я прежде не встречал. Скромная, кроткая, тихая. Ее я мог описывать бесконечно долго и бесконечно нежно. Чувства между нами разгорелись буквально уже через неделю знакомства. Тогда я осознал, что любовь не обошла и меня. Все, что мне было нужно, это она. Пока в мою жизнь опять не ворвались наркотики. Это произошло спустя пару лет. На летние каникулы нам с Алёной приходилось расставаться. В родном городе жили ее родители, там был ее дом. Она вообще трепетно относилась ко всему, что было, так или иначе, связано родственными узами. И я, глотая тоску, отпускал ее. Я не мог иначе. Я слишком сильно ее любил, - чернокожий спрыгнул с подоконника и начал расхаживать по комнате. - В начале третьего учебного года она вернулась. И я с трудом ее узнал. По внешнему виду и состоянию, я понял - все. Понял, что мое счастье так же быстро закончится, как и началось. Она не собиралась учиться. Она приехала попрощаться. Мы очень долго разговаривали. Я узнал, что повлияло на нее. И почему она не в силах что-то изменить. В те каникулы она потеряла родителей. И, кроме старой кошки, в ее жизни еще остался я. Она не хотела жить и не собиралась, даже ради меня. Она была слаба духом, и это ее самая плохая черта. Я не знаю, где и как ей удалось найти то, что она искала, но удалось. Алена решила покинуть этот мир самым простым способом для наркомана, через золотой укол*. Она умерла у меня на руках, с блаженной улыбкой на лице. В этом было ее счастье. Я не буду рассказывать тебе о том, что я чувствовал. Это, пожалуй, самое тяжелое воспоминание. Но с тех пор, в моей жизни не было любви. И я не уверен в том, что хочу ее. Тогда я не сорвался.       Саманта, узнав о моем горе, приехала и была возле меня почти полгода. За это время я пришел в норму, ну, как в норму? Скорее, просто мое существование стало таким же постоянным и размеренным, как ход часов. Тик-так. Я полностью и без остатка ушел в учебу. Это дало мне возможность окончить университет с красным дипломом. На его окончание Саманта сделала мне подарок. Счет в банке с энной суммой, которую мы обоюдно с ней решили потратить на благие цели. То есть на реабилитацию наркозависимых. Я купил в Нижнем квартиру и оборудовал ее под центр.       - Почему ты выбрал именно Нижний Новгород? - спросил Андрей, внимательно наблюдая за передвижениями друга.       - Потому что это был ее родной город. Мне неудержимо хотелось попасть именно сюда. Где ее малая частица еще не успела раствориться в удушающем ритме бытия. Я нашел ее друзей, одноклассников. Те, в свою очередь, рассказали мне о ней много интересных историй. Рассказали, где видели и с кем в последнее лето ее жизни. Я впитал все, что успел. Я также успел спасти пару ребят, которые посадили ее на иглу.       - Спасти? Ты никогда не хотел им отомстить?       - Я им отомстил. Я оставил их жить именно тогда, когда они хотели умереть. Конечно, они потом были только благодарны. Вспомнив все то, что я когда-то творил, я решил идти другим путем. Более гуманным и благим. Надо же хоть как-то оправдаться перед нынешним и будущим поколением. Умереть проклятым чьими-то детьми мне совсем не хочется. Данная перспектива меня совсем не греет. Вот, собственно, и все.       - Где Саманта сейчас?       - Сейчас она улетела домой. Военные действия в Чечне пошли на спад. И больше ей там писать не о чем. Она по-прежнему остаётся верна своим привычкам и работе.       - Фарэй, можно еще один вопрос? - парень кивнул и подошел ближе.       - На что ты живешь? Твой центр не дает тебе ни копейки дохода. Я бы сказал, что это скорее как хобби, нежели средство к сосуществованию.       - Моя приемная мать - военный журналист с опытом работы в горячих точках более пятнадцати лет. При каждой вылазке она жертвует своей жизнью чаще, чем ест. И ей за это хорошо платят. Она помогла мне поднять центр. Потом ссудила сумму, которую я потратил на небольшой медицинский центр в Москве. Оттуда и идет основой мой доход. Центр оказывает медицинские услуги платно. Для тех людей, которые не хотят лечиться в обычных поликлиниках. Которые могут себе позволить пройти курс лечения, полностью соответствующий их потребностям.       - Ты неплохо устроился, - Фарэй улыбнулся.       - В первой четверти своей жизни я убивал, во второй спасаю.       - Есть планы на оставшиеся две четверти?       - Пока нет. Верней, я об этом просто не думал. Не было времени.       Теперь Андрей знал все тайны Фарэя. Знал все то, что так жаждал узнать о нем. Сказать о том, что его сильно поразила история чужой жизни? Нет, не поразила. Конечно, в отличие от его пустой, пропитанной насквозь дозами, слезами и запахом тлена, жизни, жизнь Фарэя была яркой, и было не столь важно, что его существование не было примером для подражания. Из этих горьких лет ему было, что вспомнить и что забыть. Когда же в его собственной самым ярким пятном была только она. Девушка, которая подчинила его сердце, но так и не смогла повлиять на разум. Она, так же, как и избранница друга, была слаба духом. Но даже в этой слабости было то, чего ему не хватало. Нельзя заставить забыть то, что когда-то перечеркнуло твое понимание жизни. Он не скрывал от самого себя единственную правду, он хотел ее найти. И теперь, когда он практически освободился от зависимости, эта потребность в нем только росла.       Его история была короткой, но он хотел поделиться ей с другом. И друг, несмотря на свои убеждения, пообещал помочь. И дал первые наводки к действиям. Так, уже спустя неделю, он нашел несколько связующих звеньев. И на его душе потеплело, вновь зазвенели ручьи любви. Так началась его новая эпоха жизни.