Из пепла

"Тихо льется тихий Дон, Желтый месяц входит в дом. Входит в шапке набекрень. Видит желтый месяц тень. Эта женщина больна, Эта женщина одна..." Анна Ахматова "Реквием"

Водитель гнал машину как на пожар. Нельзя было понять, отчего столь рьяно хотелось ему, Яцеку, чувствовать себя среди ускользающего мира, скользких от дождя улиц, серых домов. За окном размытыми пятнами во всполохах фонарей проносилась Москва, Москва улетела прочь, скрывалась с глаз, будто грязь, что стирали струи воды, падающие с неба. Ибо он не хотел видеть этой столицы. Она вдруг в один вечер стала иной, страшной, опасливой. Будто держащей за своей широкой спиной нож. И в недрах ее, в извилистых проспектах и бульварах, везде притаилась новоявленная ложь. Интрига. Боль. Наконец, «Лянч» легко тряхнуло, и они очутились около подъезда знакомого дома, где располагалась квартира Дзержинских. Соня уехала из Сухуми несколько недель назад, решив подготовить и прибраться к приезду мужа. И только сейчас в сумерках он соизволил вернуться сюда, в обитель, которая казалась ему скорее временным пристанищем, чем настоящим домом. Домом ему стал просторный кабинет в здании на Лубянской площади. Домом ему стали купе поездов, на коих он разъезжал по стране. Дом был везде, кроме того места, куда переехала его семья. Должно быть, Ян уже стал совсем большим. Ему минуло пятнадцать. В свои пятнадцать, как помнил Феликс, он навсегда отмел желание стать ксендзом. Видимо, настала очередь сына также понять свое предназначение. Только вряд ли он попросит у отца совета. Ибо, как ни старайся, доверие и любовь ребенка он потерял навсегда. Родители – те, которые находятся рядом, ежеминутно присматривая и опекая. Родителями могут стать чужие, а кровные никогда не сумеют вернуть расположения, если не видели и не могли видеть, как он рос… С тяжелым сердцем Дзержинский поднялся наверх, по широкой лестнице, укрытой ковром. Здание было заселено партийными работниками – в связи с этим здесь царила идеальная чистота. Ни тебе грязных, мокрых следов на паркете, запаха уборной и помоев. Чин по чину, и благоухали фиалки в горшочках, заботливо поливаемые пожилым консьержем. По обыкновению постучав в дверь, игнорируя звонок, Феликс был встречен на пороге Софьей Сигизмундовной, одетой в простое серое платье. Волосы ее выбились из-под гребенки, и несколькими прядями спадали на лоб. - Здравствуй, - сказал Феликс спокойно. - Здравствуй, Фелечек. Только с одра, сразу за работу. Ты не бережешь себя, - с грустной улыбкой молвила жена. – Неужто не понимаешь ничего? - Соня, ради всего, не сейчас, - он прикрыл дверь и медленно положил руки на ее острые плечи. – Я так соскучился… Внезапно он почувствовал, что словно огонь разливается по жилам. Вмиг его обуяло забытое голодное чувство. Желание прижать к себе эту постаревшую, но все же такую дорогую женщину и не отпускать, не отпускать до хруста, до спешного дыхания, до тихих стонов. Вспомнить былую пылкость, вспомнить радость редких встреч между заключениями. Ладони его скользнули по ее спине вниз, и, видя, как загорелись его зеленые глаза, Мушкат отпрянула. - Тебя ждут в кабинете, - почти смущенно пробормотала она. – Иди туда. Это срочно. - Кто ждет? Зачем? Жар спадал, однако разочарование возвращалось. - Иди. Лучше тебе самому увидеть. Все в порядке, - заметив подозрение, отвечала Софья. Смерив ее еще одним тяжелым взглядом, Дзержинский прошел мимо нее и, минуя комнату, где за приоткрытой дверью сидел Ян и писал что-то в тетради, достиг кабинета. При виде вошедшего Феликса Наталья Ивановна встала. А он, изумленный, тотчас подошел и рассеянно поцеловал ее руку. - Добрый вечер, товарищ Седова. Удивлен вашему визиту… - Я прошу прощения за столь позднее посещение, но выбора у меня нет, - сиплым, сорванным голосом ответила женщина. – Выслушайте меня. - Садитесь, - пригласил поляк и помог ей усесться в кресло. Наталья опустилась на самый краешек. Несмотря на жару в кабинете из-за включенного отопления она не сняла с плеч пальто и даже не сбросила шаль. - Какое дело у вас ко мне? - спросил, видя ее легкое замешательство, Феликс. – Говорите, уважаемая… - Уважаемая? – усмешка исказила красивые губы жены предателя. – За последние два месяца мало кто называл меня так. Лишь подчеркнутая холодность и страх. - Я знаю. Другое вряд ли может быть. - Нас почти сразу выкинули из Кремля. Дали меньше часа на сбор вещей и буквально вытолкали за ворота. Благо, Белобородовы приняли нас. Александр Георгиевич - благородный человек, и отказаться от друга он не в состоянии! - эмоции переполняли эту хрупкую прекрасную женщину. – Неужели, скажите мне правду, вы верите в эту гнусную ложь, которая льется на Льва Давидовича?! Неужели вы думаете, что после все, что он сделал для революции и этой страны, он бы бросился как сумасшедший авантюрист на штурм Кремля?! Мерзость Клевета! - Хотите воды? – обеспокоенно предложил Дзержинский, глядя, как мелко трясутся ее руки. Седова прикусила губу. Ей было отчаянно стыдно за свою истерику, но разве могла вести себя она по-другому. Ни одной весточки не приходило ей от мужа с самого ареста, когда его, еле как одевшегося, слабого, не оправившегося после простуды, вывели прочь из квартиры несколько сотрудников ОГПУ. Два месяца минуло, но ни новости о казни, ни приговора, ничего не звучало. Она бросалась из семьи в семью, из дома в дом, прося, крича, чтобы бывшие товарищи и друзья помогли ее Левушке. Или хотя бы узнали, жив ли он. Но как отчаянно и горько, как часто слышала она равнодушие. Слышала ужас в голосах псевдотоварищей. Ей улыбались, а потом медленно, но уверенно старались вывести вон, замять разговор, напомнить, дабы она не упоминала их фамилии. Сколько друзей потерял Лев Давидович за эти недели? Всех? Почти всех? Она сбилась со счету. Лишь единицы оставались преданны ее мужу. Но, увы, они не могли помочь ничем. Белобородов, всемогущий нарком внутренних дел, почти через семь дней после ареста Троцкого был снят со всех постов. В «награду» он получил вшивую должность при наркомате путей и сообщений. Это было не случайно. Ничего уже не было случайностью. И теперь, обливаясь потом, но все равно ощущая, как холод пробирает ее до костей, сидела Наталья в кабинете последнего человека. Последнего, который мог бы помочь им. - Не стоит, - покачала она головою. – Я не хочу пить. Просто начала не с того. Угол тонкой шали выбился из узла. Она машинально сжала кашемировый кончик. - Я пришла сюда не ради себя. Я пришла ради Льва Давидовича. Он оклеветан. Предан. Почти уничтожен этой травлей. И я даже не знаю, - лицо Седовой исказилось, щеки пошли красными пятнами, - я не знаю, - борясь с собой, выговаривала она, - живой ли он вообще! Не замучили ли его до смерти… Или не свели с ума пытками. Он сильный человек. Но… но многого он не выдержит. - Успокойтесь, - Феликс сжал ее руки в своих ладонях, - прошу вас, Наталья Ивановна. Я видел его сегодня на Лубянке. Он жив! Жив! Услышав его, она почувствовала, как сейчас точно лишиться чувств. Жив… Левушка, живой. - Боже… - прошептала женщина, плечи ее задрожали. – Боже… Хвала тебе. Дзержинский пропустил мимо ушей ее слова – в отчаянии многие вспоминали не только о Боге. - Я знаю, вы никогда не были друзьями, - Наталья мяла в руках край накинутой поверх элегантного пальто шали. – И вряд ли ими станете,… Но я умоляю вас, - она подняла свои красивые светлые глаза, и Феликс увидел, что они были полны слез, - умоляю,… Вы можете! Вы способны спасти его. Поговорите со Сталиным! Что угодно, Феликс Эдмундович, молю вас! - Я не знаю… - вырвалось у него. - Пожалуйста! Я молю! – сжав его руки, говорила она, рыдая. – Мне некого уже просить о помощи. Все отвернулись от нас. Все! Остались только вы… - Я поддерживал Сталина на последнем съезде. Я громил оппозицию и вашего мужа в особенности! - Он всегда говорил о вас с нежностью. Даже если вы оказывались по разные стороны… Признаться, я могла бы и ревновать его к вам, настолько он был окрылен этими мыслями. Феликс Эдмундович, - Наталья тоскливо вглядывалась в мутные зеленые очи, - я одна… Совершенно одна. Все бросили нас на произвол судьбы. Мы стали врагами народа. Вы моя единственная надежда, что Лев останется жить. Прошу вас! Сделайте это, и мы не забудем никогда. Я отдам вам все, что угодно.. что попросите! Только спасите его! Спасите! И, содрогаясь от рыданий, она уткнулась в колени лицом и завыла как раненный зверь. Видя ее отчаяние, Феликс лишь подумал о том, что судьба невольно говорит с ним. Мысли его были на правильном пути. Нужно было подняться выше, к самой алой звезде кремлевской башни. Они наметили встречу на одной из смотровых площадок, откуда открывался захватывающий вид на столицу с одной стороны и на кремлевские сады и цитадели с другой. Облокотившись на каменный парапет, Феликс щурился от солнца, которое решило в то утро выйти из-за свинцовых туч. Позади послышались шаркающие шаги. Сапоги были удобной обувью. Только не всегда придавали бесшумности. - Утро доброе, Яцек. Ты живее всех живых, я вижу? - Да, Коба. Стараюсь, - ухмыльнулся в ответ поляк. Сталин едва доставал ему до подбородка, поэтому приходилось наклонять голову и смотреть на грузина сверху вниз, что последний ненавидел. - Рад, что ты здоров уже, товарищ. Скажи, после всех перемен, куда бы ты хотел попасть? Какой наркомат тебя прельщает? - миролюбиво спросил Сталин. – Я догадался, что именно об этом ты поведешь разговор. ОГПУ у тебя забрали, а без любимого детища скучно. Ведь не уйдешь же ты в сорок восемь на пенсию?! - Рано, надо бы еще поработать, - кивнул Дзержинский. – Однако пришел я немного по иному делу. - Да? – переспросил Иосиф. – И какое же твое дело? - Арестанты двадцать пятого августа. Темное лицо секретаря изменилось. Брови сошлись на переносице. - Ах, вот о чем ты хочешь говорить! – голос Сталина приобрел какой-то насмешливый оттенок. – И что? Они невиновны, Феликс? Троцкого продали за тридцать сребреников? Не смеши меня, - он приподнялся на носки и заглянул в лицо Дзержинского. – Ты знаешь, что партия и так раскололась. Их уже две! А двоим не место в советском правительстве. Ты грозился расстрелять всех оппортунистов и отступников на двадцатом съезде. И о чем же хочешь меня просить? О чем? Дзержинский сделал шаг назад. Он чуял, как мало-помалу его загоняют в угол. Отказаться от собственных слов, сказанных почти в лихорадочном, больном состоянии, он уже не мог. Безусловно, он пытался запугать оппозицию тогда. Он думал о жестоких мерах борьбы. Но теперь, спустя столько времени, когда все бесповоротно изменилось, они не годились. Все сделали без него. - Я хочу просить тебя лишь об одном. Пожалей жен и детей наших товарищей. Они молят о прощении! Ведь… - голос его дал петуха, - ты сам спровоцировал все! Это была твоя идея. - Я избавился от соперников. От врагов. От тех, кто ведет к расколу и смуте в партии. И теперь ты во имя кучки сирот хочешь, чтобы я выпустил их на волю? Мы убивали тысячи белогвардейцев во время Гражданской войны и не щадили их семьи. А сейчас ты просишь пощадить таких же, как они?! - Они наши товарищи! – взревел Феликс. – Мы вместе вершили революцию! Презрение отразилось в чертах генсека. Он застыл на месте, переминаясь с ноги на ногу. - Идеалист, - только и сказал он в ответ. – Завтра они бы отравили тебя, и ты бы захлебывался в пене и собственной блевотине. Или вонзили нож в спину. И ты бы продолжал вступаться за Троцкого?! Кто к тебе приходил? Его жена?! Молила на коленях, дабы я выпустил ее дорогого муженька из камер Лубянки? Сучья дрянь, - сплюнул он на плиты площадки. – Я отправлю всех выблядков Лейбы в застенок, и они сгниют там. Они забыли, как жестока советская власть к своим врагам! Как их собственный папаша расстреливал направо и налево… А ты, Феликс, обрюзг. Болезнь смягчила тебя, сделала падким на чужие слезы и нытье. Может, тебе и вправду пора на покой. Коба развернулся и направился к выходу. Уже в проеме, ведущему к лестницам, он на прощание кинул бывшему председателю ВЧК. - Тебе стоит понять, наконец, на чьей ты стороне.