Из пепла

Изо рта вырвались облачка пара. Подступала студеная, непроглядная ночь. Одна из таких, в которую самое время было прихлебывать горячий чай из фарфоровых чашек вприкуску с колотым сахаром. Самое время упасть на перину, мягкую и нагретую прекрасным женским телом, и забыться до самого утра, когда первые лучи солнца прогонят прочь мглу и рваные тучи. Но как наивно было мечтать об этом сейчас. Зябко стоять в накинутом на плечи худеньком изорванном пальтишке, в том, в коем он вышел из своей кремлевской квартиры, дабы не вернуться туда. Тело потряхивало от холода, но Лев отчаянно долго оставался на одном месте, пока его не окликнули. Надсмотрщик, еще молодой чекист с рыжими вихрами, что выбивались из-под фуражки, как можно более грозно воскликнул: - Время вышло. Идемте, товарищ Троцкий! Арестант обернулся и, поводя плечами, выдохнул. - Еще минута… дайте мне подышать. - В камере воздух не хуже, не задерживайтесь! - Я нечасто вижу что-либо кроме своей камеры. Имейте уважение! От его гордого несломленного голоса чекист опешил и даже невольно отпрянул. Обычно узники никогда не позволяли себе такой тон, да и вообще вели себя тише воды ниже травы. Однако здесь было нечто совсем иное. «Не подточили еще», - ухмыльнулся надсмотрщик про себя и ткнул рукояткой нагана в спину бывшего наркома. - Не паясничайте. Повернулись и ходу! Почти бесшумно на удивление приоткрылись ворота, и во двор вывели еще одного человека, сопровождаемого конвоем. Стоило ему поднять голову и узреть то же ничуть не изменившееся за несколько недель черное небо, как тоска, не светлее подкрадывающегося времени, накатила на Григория. Заключение не проходило для него гладко – измученный вечными недосыпами и издевательствами, он начинал чаще впадать в истерики, а когда прибавились долгие допросы с пристрастием, тянувшиеся по пятнадцать-двадцать часов, когда его били и угрожали расправой над семьей, он чувствовал, как медленно сдавали нервы. В камере он находился в одиночестве, да и не видел других людей, кроме сотрудников ОГПУ, которые вряд ли желали говорить с ним. И увидев среди пустынного клочка голой земли двух людей, пленника и надсмотрщика, он невольно заспешил подойти к ним. Больше всего ему хотелось просто перекинуться парой простых фраз с пусть и незнакомым человеком. На плечо легла тяжелая рука в перчатке. - Стоять, кому сказано! - распорядился конвойный. – Куда драпанул? - Дайте мне пройтись хоть, - огрызнулся Григорий. - Пройдешься, медленнее шагай. Они сделали большой круг по периметру так, что в сумерках Зиновьев не сумел рассмотреть товарища по несчастью. Чекисты же не разговаривали – для создания угнетающей атмосферы заключенные почти не слышали человеческой речи, кроме допросных помещений. И вдруг до него донеслось громкое, четкое: «Гриша!». Он почти рванулся в эту сторону, узнав Льва, но меткий удар сбил его с ног, заставив растянуться на голой земле. На спину вступила тяжелая нога, обутая в сапог. - Куда попер? - зычно рявкнул чекист. – Куда? - Никуда… - Не ответ! Его развернули и, схватив за волосы, вздернули вверх. К подбородку прижалась ледяная сталь нагана. Поразмышляв, чекист с размаху дарил его по лицу рукояткой. С хрустом сломались носовые хрящи, и по лицу потекла кровь. В некоей мере это было даже приятно, когда горячая жидкость брызнула на онемевшую от холода кожу. Но за ней последовал еще один удар, такой, что искры из глаз посыпались. Сквозь боль Григорий ощутил, как рука конвойного отпустила волосы, и он, не сдерживаемый ничем и совсем не держащийся на ногах, навзничь упал обратно. В рот текла кровь, отчего он начал кашлять, захлебываясь и пытаясь продышаться. Перевернувшись, наконец, он уставился ошалелыми глазами в почерневшее небо, где горели две одинокие звезды. Только спустя пару мгновений он вдруг понял, что висела только одна звезда, которая и двоилась. Вслед за осознанием рядом со звездой появился силуэт конвойного. - Поднимайся, - в бок впился носок сапога. – Живо! Григорий булькнул нечто нечленораздельное в ответ. Пинок повторился. - Подымайся! Он еле как перевернулся на живот, сплюнув кровавую слюну на замерзшую землю. Сил только вот подняться, как того велел чекист, не было. Две крепких руки дернули его и водрузили на ноги, отчего Зиновьев пошатнулся, не сумев устоять. Вытоптанная площадка двора вращалась перед взором. Вращалась и одинокая звезда. Надсмотрщик придержал его и с гримасой брезгливости повел прочь со двора. Как невыносимо долго и отвратительно было снова плутать по коридорам, подниматься на бесполезных лифтах, пытаясь создать иллюзию необъятности Лубянки. Наверное, это было одной из радостей Григория: знать некоторые уловки чекистов, кои они применяли к узникам. По крайней мере, маленькая деталь устрашения уже давала повод не сойти с ума. В этих стенах все было направлено на слом человеческой души. Не тела. Ибо как бы не муссировались слухи о пытках в бывшем доме страхового общества «Россия», гноили здесь отнюдь не реальными крысами, хотя особо ретивых затравливали именно ими, а воображаемыми. Страх перед детским ужасом был велик в большевике, однако он не мог представить, насколько пустой окажется фобия перед всеми остальными экзекуциями. Воздух в боксе был и вправду свеж. Никаких ароматов параши, гнилого белья и прокисших остатков пищи. Либо их просто он перестал замечать, ибо вошедший в камеру Феликс поморщился, едва стоило принюхаться. Бывший председатель чеки заметно похорошел – следы болезни не были заметны на худом бледном лице. - Зачем вы пришли? – подал голос Троцкий. Скукожившись, он сидел в самом углу помещения на койке, пружины коей поскрипывали в гробовой тишине. - Вы с прогулки вернулись? - озираясь по сторонам, спросил Дзержинский. Условия вполне отдавали должное нормальному существованию. Несмотря на мороз, здесь было тепло и, насколько возможно, светло. В этом пусть и неярком свете, чекист разглядел заплывший глаз заключенного. - Кто вас отделал? - Конвой. - За что, интересно? - Если я отвечу, - усмехнулся Лев с тем же неизменным высокомерным выражением лица, - вы вступитесь за меня перед следователями и дежурными? Скажите, что он превысил полномочия? - Смотря, почему вас побили. - Я привлекал внимание других арестантов, - в голосе зазвучала лютая ненависть. - За нарушение тишины и распорядка мой сопровождающий любезно предложил мне умолкнуть. - Это не так уж и страшно… - Видно вас никогда не били по лицу, Феликс Эдмундович, чтобы вы заверяли меня, насколько это не страшно! - Меня били. И не раз, - твердо ответил ему поляк. – Приезжала ваша жена… Кровь бросилась в лицо Льва. - Наташа…! – почти вскрикнул он, но тут же стиснул зубы, приходя в себя. – По какому, собственно, вопросу она вас посетила? - По одному. Просила, чтобы вас освободили. - Бедная моя… - прошептал Лев. – Она совсем одна там, потерянная, покинутая всеми, - с этими словами он тяжело привалился к стене, высоко задрав подбородок так, что затылок уперся в холодную стену. – Что… что вы ей сказали? Феликс аккуратно присел подле него, не сводя зеленых глаз с арестанта. Как он понимал Троцкого сейчас, будто видел самого себя пятнадцать лет назад в самую пору заключений. Надежда теплилась в каждом вздохе бывшего наркома. Даже в молчании его было дикое желание спасти свою жизнь любой ценою. - Я мог только обещать попытаться. - И? - Сталин не даст вам амнистии, это дохлый номер. И ссылки тоже. Кадык Льва дернулся, когда тот тяжело сглотнул. - Стоило ли вообще заводить этот разговор, если ничего неизменно? - Но и о расстреле речь пока не ведется. - Разницы нет, верно? Просижу здесь полгода, год, два, а только потом буду умерщвлен. Либо все свершится завтра… - он судорожно втянул воздух ртом. – Просто поговорите со мною. О чем угодно. Только не моем…конце. - Левушка… Феликс сжал безвольно повисшую руку Троцкого. В ответ пальцы слабо шевельнулись и стиснули мозолистую ладонь чекиста. - Пожалуйста,… если меня приговорят к смерти, сделайте это хотя бы ради жены, которую, я знаю, вы уважали в отличие от меня. Приходите ко мне хотя бы раз в неделю. Говорите со мною. Иначе я с ума сойду от одиночества. И к Зиновьеву тоже кого-нибудь пришлите. - Это будет сложно организовать… Даже для бывшего председателя. Вас хотят истязать, унижать, пока вы не будете бояться каждого шороха. Пока сами не признаетесь во всем, чего не совершали. Поэтому скоро меня перестанут сюда пускать. Лев повернулся к нему. - Я ее потеряю, Феликс, - с отчаянием выговорил он. - Ее и мальчиков. Их сгноят сразу после меня. Да и девочек тоже не оставят в живых… - он в порыве прижал их соединенные руки в своей груди. - Я прошу только об одном. Не надо приходить. Не стоит, это глупо. Только заставьте ее уехать! Прочь из Москвы, в глубинку, дабы затеряться там, в глухую деревню в Сибири, в места, откуда я бежал из ссылок… Пусть уедут и будут живы! Пусть бегут! Скорее! - Я сказал ей это уже. Она не хочет, - покачал головой Дзержинский. – Она боится за вас. - Моя учесть решена! Но…она! Она! Наташа, пусть она одумается и спасет детей. Куда угодно… Только молчите… Что-то изменилось в облике Льва. Он выпустил руку Феликса и отшатнулся. В дикой догадке поляк немедля обхватил его за плечи. - Не сходи с ума! - воскликнул он, весь вскипая. - Не смей! Я не предам детей! Я никому не скажу об этом! Мы не были друзьями, но твоя семья ни в чем не виновата. Они уедут. Я сегодня же поговорю с ней об этом. - Говорите… И уповаю, что вы сдержите свое слово, - вздохнул Лев. – Иначе все будет бессмысленно. Время тянулось неумолимо вперед. Больше находиться в камере Феликс уже не мог – подозрительно, да и пора было возвращаться домой. Он лопотал о каких-то глупостях, вроде погоды в Сухуми, местных красотах, а потом неожиданно сам замолчал, понимая, что бередит Льву рану почти трехлетней давности. Ту самую, когда он пребывал в том самом южном городе, а в Горках, под Москвой медленно сгорал в агонии Владимир Ильич, с которым Троцкий так и не успел проститься. Уже почти на пороге, пожав влажную маленькую ладонь большевика, Феликс с грустной улыбкой сказал ему: - Наталья Ивановна говорила, что вы относились ко мне всегда с нежностью. Смею ли я спросить, откуда она взялась? За какие заслуги, ибо последние годы я только и делал, что считал вас высокомерным, своенравным интриганом, который выстилает себе дорогу к трону. Признаюсь не в первый раз, вы не идеальный человек, Лев Давидович. А некоторые черты вашего характера делают вас отнюдь не желанным другом. Откуда столько чувств ко мне? - Могу я ответить, что вы, несмотря на свою упертость и фанатизм, всегда меня восхищали, - ответил Лев тихо. - Своей честностью, преданностью делу и партии. Ваши слова и дело громили оппозицию последние годы. Но вы искренне думали, что так и надо. Что так будет лучше другим. Потому что вы себя не щадите. А я никогда не понимал, отчего вы столь жертвенны. Ибо жертвенность, она не для политики. Вы же держитесь на плаву дольше, хотя еще более незащищены, чем я сам. В этом парадоксе я и находил восхищение вами. Я преклоняюсь перед верными людьми. Во всех смыслах. - А сами не можете быть верным? – внезапно спросил его Дзержинский. Он все ждал, когда Лев отведет глаза, один из которых едва раскрывался от окружившей его гематомы. - Я человек иного склада. Но только сейчас на пороге смерти, я понимаю, что значит ваша позиция. Я принимаю ее… В дверях Феликс столкнулся с дежурным по блоку. С ним поздоровались, с подобострастием улыбнулись и попросили отойти, ибо арестанта нужно было доставить на допрос. Наблюдая, как стискивали наручниками тонкие запястья, он невольно думал о том, что Наталья Ивановна не послушается его. Быть может, она отправит детей, но сама будет в Москве до оглашения приговора. Верная голубка, летящая вслед за своим спутником, она была готова сгореть вместе с ним. Вряд ли Софья могла сделать также ради него. И глядя уже вслед уводимому Троцкому, Дзержинский спрашивал себя, чем столь жертвенные люди привязывались к таким эгоистам? Любовью? Дружбой? Ясно было одно, даже самый циничный мерзавец мог ответить на сильное чувство. И это чувство могло его изменить. В допросный блок ввели юношу. На вид ему едва минуло восемнадцать лет. Невысокий, но хорошо сложенный, он гордо распрямил плечи, когда руки его развязали. Раньше он никогда не оказывался в подобных местах, да и здание Лубянки всегда проносилось для него за окнами автомобиля или трамвая. Теперь он узрел самое устрашающее место Москвы воочию. Поначалу он даже и соображал, что с ним собираются делать. Арестовали его на выходе из политехнического института и сразу же доставили сюда. И когда он, сопровождаемый двумя чекистами, вошел в ободранное помещение, находящиеся здесь люди оживились, и дверь тотчас закрылась на замок. Льву вернули пенсне. Прищурившись, он разглядел, что в углу кто-то стоял. - У нас есть гость, Лев Давидович, - потягиваясь, сказал председатель ОГПУ. Он сидел на венском стуле с кокетливо вышитой подушечкой, лежащей на сидении. - Вам бы стоило его мне представить, Вячеслав Рудольфович. Троцкому же отвели колченогий табурет. - С радостью, - отозвался Менжинский. Удовольствие действительно пронзило его, когда Вячеслав увидел, как изменился в лице Троцкий. Сергея Седова поставили напротив и заставили опуститься на колени. - Разглядели, Лев Давидович? - спросил председатель ОГПУ. – Настало время, я думаю, повести нашу беседу быстрее и плодотворнее. - Зачем здесь мой сын? Зачем вы привели его сюда? – старался сохранять спокойствие Лев. - Ваш сын здесь - лишь гарантия ваших показаний. Правды, которая будет записана, и на основе которой вам вынесут приговор. Румяное лицо Льва стремительно побелело как полотно. - Отпустите его, я скажу вам все. - Не верится. Слишком просто вы разговорились. Стоящий над Сергеем чекист ухватил того за запястье и, невзирая на попытки мальчика вырваться, вытащил иглу, достаточно толстую и длинную, поднеся ее к пальцам. - Обычно мы не применяем столь калечащие методы, - объяснил Менжинский, - однако здесь все зависит от вашей благоразумности, Лев Давидович. Приступайте! Игла медленно начала входить под ноготь. Мальчишка забился у ног конвоя, сжал зубы, но ни единого звука не вырвалось. - Прекратите! – дрожа всем телом, вскрикнул Лев. – Это не выход. - Что вы планировали двадцать третьего августа 1926 года? - менторским тоном спросил Вячеслав. - Я… - задохнулся арестант. Металл обагрился. От неспешного движения и все усиливающегося напора Сергей дернулся и совсем тихо, всеми силами пытаясь подавить это, всхлипнул. - Признайтесь, что вы задумывали, и я избавлю вашего сына от страданий. Сразу видно, он мальчик нежный и долго не выдержит. - Я…я… Слова исчезли. Лев не мог выговорить ничего. Только прерывисто дыша, смотрел на то, как калечили его Сережу. Острие проникло уже до кости. Кровь сочилась по пальцам юноши, когда тот, кусая губы, жмурился и тихо всхлипывал от боли. Вперед он даже не глядел. Как унизительно и ужасно была эта дилемма, когда он своим же страданиям заставлял отца подписать смертный приговор. Разве мог Лев сделать иначе? Разве мог спокойно сидеть и видеть, как из-под влажных, слипшихся ресниц сына стекали слезы? Руки его мелко задрожали, челюсти свело судорогой. - Пожалуйста! – выдохнул он, в ужасе осознавая, что игла вышла в районе сустава, и кожа над ней натянулась. - Не признавайся, не надо! – почти в голос взвыл Сергей. – Не надо! Чекист резко дернул: кожа, вместе с прилежащими под ней мышцами разорвалась. Разошлась как ткань по шву. Из этого зияющего рта хлынула кровь, вслед за которой молчание разбилось от крика мальчика. От этого звука Льву почудилось, что волосы встали дыбом на голове. Глаза его закатились – он был готов уже упасть в обморок. К носу поднесли смоченный в нашатыре платок, и сознание чуть прояснилось. - Менжинский, прекратите издевательство, - выдавил он. - Увидите его отсюда так, чтобы я знал, что вы не причините ему страданий, и я расскажу, кто помогал мне организовать заговор. - Нет-нет, пусть мальчик будет свидетелем! Смелее! Иглу вытащили из пальца и поднесли ко второму. Однако повертев ее в руках, чекист вдруг отложил ее на край письменного стола, за которым сидела машинистка, и вытащил перочинный нож. Звякнуло выброшенное лезвие. - Остановитесь! Кончик подцепил подушечку безымянного пальца, легонько прорезав ее. Придержав торчащий кусок кожи, чекист приставил лезвие под другим углом и принялся срезать ее. Крик повторился: душераздирающий, полный отчаяния. Лев ощутил, как по собственному лицу текли слезы. Он не мог больше выносить это. - Я организовал вооруженное восстание в Москве 23 августа 1926 года. Это была целиком и полностью моя идея. Я сделал это, чтобы захватить власть. Я подбивал людей на это. Они пропагандировали, подстрекали толпу по моему указанию! - Кто вам пособничал? - Зиновьев. Пятаков. Муралов. - Кто еще? - Смилга. Радек. - Были ли задействованы иностранные вложения? - Нет… - Не лгите, Лев Давидович! Срезанный лоскут пошел уже по ладони, оголяя кровоточащие мышцы и кое-где кости кисти. - Были! - Американские социалисты? - Да… - Или немецкие? - Все. Все! - Вы были связаны с белогвардейцами? - Никогда! - Хорошо, кто из командиров РККА перешел на вашу сторону? -… Шустов, Окулов. - Чудно, - провозгласил Менжинский. Машинистка оторвала руки от кнопок – шум пишущей машинки затих. Переведя рамку в новое положение, она вынула лист и передала его председателю ОГПУ. С торжественной улыбкой он взял его и перечитал, будто не слышал ничего до этого. Сережу выпустили. Прижимая искалеченную руку к груди, он впервые посмел посмотреть на отца, вмиг постаревшего, съежившегося на табурете. - Мальчик мой, - сквозь слезы прошептал Лев одними губами. В ту минуту он понимал, что погиб. Погиб безвозвратно. Но счастье от того, что сына не тронут, затмило все. - Подпишите это, и поразборчивей, пожалуйста! - приказал Менжинский, подавая ему протокол и ручку. Немеющей рукою Троцкий черканул собственное имя под напечатанной ложью. Его трясло, он был на последнем издыхании. - Чудно, - повторил вновь Вячеслав Рудольфович и подал бумагу своему заместителю. – Размножьте это и отправьте Политбюро немедленно. И вслед за тем, как вышел следователь, Менжинский заметил сжавшегося Сергея, продолжавшего затравленно стоять на коленях. - А, наш храбрый молодой человек. Что за сына вы вырастили, Лев Давидович! Красавец такой, жить ему да жить, - он подошел к сидящему Льву вплотную. – Только как ему существовать, когда его отец - враг народа? Вы не подумали об этом? Зря, а мальчику будет тяжело. Давайте, поможем ему, что скажете? Троцкий, не понимая, вздернул бровь. - Вы не догадливы, Лев Давидович, - легонько взмахнул рукою председатель ОГПУ. Раздался оглушительный хлопок. Без единого звука больше Сережа упал на пол бокса. Из-под чернокудрой головы растекалась почти черная в уродливом свете прожекторов лужа. - Так будет лучше… - только и сказал Менжинский. На самом деле он отскочил предельно вовремя. С воем Лев бросился на него, пытаясь вцепиться в горло. Наперерез ему кинулись чекисты, оттащив бьющегося в конвульсиях Троцкого. Тело в грубых руках ломалось и извивалось. - Врача, быстро! – голос изменил побледневшему Вячеславу. – Он живой нужен!