Из пепла

Григорий отчетливо помнил, что мимо него, по коридору что-то пронесли. Лишь заслышав приближающиеся шаги, дежурный вдавил его в обшарпанную стену. Мимо прогремели несколько пар сапог. Внезапно послышался глухой звук, будто упал мешок. Движение замедлилось, некто прорычал неразборчиво сквозь зубы. После непродолжительного шороха и возни, чекисты удалились прочь. Только тогда дежурный развернул Зиновьева. Тот обернулся в сторону ушедших, но те уже скрылись за поворотом, ведущим к лифтам. В неярком свете прожекторов коридора на полу были заметны пятна крови. Онемевший от ужаса, Григорий застыл на месте. В спину легонько толкнули. - Чего испугался? Все мрут. И твоя очередь настанет. Снова открылись двери допросного бокса – навстречу арестанту резко пахнуло нашатырем и спиртом. От спертого воздуха и ужасного амбре откровенно тянуло вывернуться наизнанку. И вдруг он увидел Льва. Сидящего у самой стены, на полу. Плечи бывшего наркома по военным делам поникли. Менжинский, опершись о стол, посмотрел на Григория. - Ваш товарищ дал показания против вас. Он сказал, что вы содействовали ему в организации переворота. Это так? Горло пересохло: вместо слов из него вырвался надрывный хрип. - Это… это ложь! – выговорил, наконец, Зиновьев. – Мы организовали митинг. Нас оклеветали! Вячеслав Рудольфович поморщился в ответ. - Хватит уже рассказывать навязшую в зубах сказку, - голос его сочился презрением. - Только что товарищ Троцкий в присутствии пяти человек признал свою вину и очертил территорию вашей собственной. Стоит ли отпираться? - Вы заставили его под пыткой! - Догадливый, однако, не осознаете всю полноту возложенной на нас задачи, - он кивнул дежурившим у входа в бокс чекистам. – Вы давно видели свою жену, Злату? От его вопроса, заданного словно вскользь, между прочим, который был бы уместен в широких кремлевских гостиных, по телу побежали мурашки. Спрашивать подобное мог только искусный следователь, а значит, впереди его ждала неминуемая встреча. И боль. В бокс действительно ввели растрепанную, изможденную Злату Ионовну, глаза коей, круглые и испуганные, бегали по скудной обстановке. Лишь заметив мужа, она облегченно вздохнула и заметно успокоилась. Одно осознание, что опальный суженный жив, уже избавляло от многих страхов. Слабая улыбка заиграла на ее лице. - Герша… Вячеслав велел усадить ее на стул. Аккуратно и даже почтительно. Это отношение смогло обмануть Зиновьева. - Златочка, как ты, родная? – с нежностью спросил он, осторожно высвобождаясь из цепких рук дежурного. – С тобой… Сильный удар в живот заставил его подавиться словами. Злата вскрикнула от ужаса, прижимая руки к груди. - Не бейте его! Не бейте! - Волноваться, милочка, стоит не за него, - ответил Менжинский. – А за себя саму. Вы когда-нибудь боялись крыс? - Крыс? – голос изменил женщине, став хриплым и тихим: – Каких крыс? - Помойных, подвальных, тех, что живут на складах. В общем-то, любых крыс. - Стойте! - воскликнул Зиновьев, весь обмирая от догадок и страха. – Что вам от нас нужно? - Правда, Григорий Евсеевич. Лев Давидович любезно сообщил нам свою часть плана. Сообщите же свою. И мы обойдемся без жертв… … Когда Злата Ионовна оказалась на Сретенке, где ее высадили из машины, она почувствовала какую-то всепоглощающую пустоту вместо сердца. На ее глазах бледный, рыдающий муж признавался в том, чего не совершал, подписывал некие бумаги, позже отправленные на копирование. Это было похоже скорее на фарс, на сон, после которого только нервно усмехнешься и пытаешься забыть произошедшее. Но, увы, чем упорнее она пыталась выбросить из головы калейдоскоп событий, тем явственней осознавала Злата, что все безумие и вправду было реальностью. Даже то, что ее любимый Гриша теперь враг народа и террорист. Отдавший жизнь партии, приложивший руку к восхождению и величию ее, он был низвергнут этой партией в помойную яму. И она заодно, как жена и пособница, была кинута. Хотя… счастьем являлось то, что ее извлекли оттуда. Оплеванную, заклейменную, но живую. Живую до такой степени, что хотелось удавиться. И Злата под грохот пронесшегося трамвая захохотала. Звенела серебряная ложка, размешавшая сахар в чае. Кабинет был задымлен и душен от несчетных порций табака, сжигаемых в трубке генерального секретаря партии. Сам он, в небрежно накинутом на плечи френче, сидел в глубоком кресле и часто втягивал в себя дым. Другая, искалеченная рука заметно подрагивала, барабаня пальцами лакированную поверхность стола. - Ты не в духе, Коба? - Я в раздумьях, Феликс, - отозвался Иосиф, не отрываясь от трубки. – В печальных, я бы сказал. - Отчего же? Желтоватые глаза исподлобья поглядели на поляка. Эффектная пауза затягивалась. - Тебе сообщили, что Седова с сыном пропали из Москвы? - Куда? – чекист не выказал своего удивления, хотя сердце его заколотилось: сбежали, сбежали! - Черт их знает, Яцек. Неизвестно. Странно, что Менжинский не сообщил тебе по старой дружбе, - хмыкнул Сталин в ответ. – Следователи сбились с ног: взяты под наблюдения близкие друзья и родственники. - А дочери? - Младшая умерла месяц назад от туберкулеза. Вторая уехала на Украину с мужем еще летом. Понадобится – из-под земли достанут. Хотя вряд ли отец посвящал ее в свои планы. - Других он тоже не посвящал. Да и планов не было, - сделал акцент на последних словах Дзержинский. – Зачем изводить людей без всяких на то обвинений?! - Как же без обвинений, - Иосиф поставил трубку на подставку и потянулся к стопке бумаг – оттуда он вытянул свежий лист, положив его перед Феликсом. – Читай, дорогой. Читай и не голоси. Только по первым строчкам поляк понял, что случилось в его отсутствие на Лубянке. Его прошиб холодный пот, когда в конце напечатанной отборной лжи, видеть которую было невыносимо, стояла размашистая подпись бывшего наркома по военным делам товарища Троцкого. Он одобрял все, в чем его обвинили. Он, первый человек после Ленина, пламенный революционер, идеалист и строитель нового государства, признавался в своем предательстве. Предательстве страны. Партии. Революции. - …Как его заставили это подписать? - Под пыткой, - улыбнулся Коба. – Подробностей у меня нет, есть только повод для прощания с нашим Лейбой. - А Зиновьев?! - Тоже. Показать акт? Феликс лишь покачал головою. Хватит фальсификаций. Лжи и без признательных бумаг достаточно. - Это повод для трибунала и расстрела? - Без суда не обойдешься. Однако, - Сталин выпустил колечко дыма, которое тотчас растаяло, - свершенное должно караться смертью. Это отличный знак того, что даже высшие чины партии могут пасть в глазах народа. Что Революция неприкосновенна, и любой, кто посягнет на ее плоды, умрет. - Ты же не умрешь… - Смелый Феликс, - улыбка так и застыла на губах Иосифа. – Защитник слабых и угнетенных. Рыцарь печального образа. Скажи мне, почему не далее как через неделю после нашего разговора о помиловании Троцкого и прекращения преследования его семьи, жена и сын исчезли из Москвы? По-твоему, это совпадение? - У них есть друзья, которые укрыли их. - Или кто-то помог им выехать из страны. Будут идеи, Феликс? Тело все напряглось. Рука по привычке съехала на бедро, где обычно в бытности висел верный маузер. - Ты не посмеешь обвинить меня в содействии Троцкому или его семье. Это безумие, Коба. И ты прекрасно знаешь, что я не мог сделать подобное. - Но ты проявил сочувствие. Не в словах в кулуарах, как делают некоторые. Ты пришел просить меня. Не одна же жалость к жене и детям привела тебя. Не одна, знаю. - Одна, - сжал зубы Дзержинский: ярость кипела в нем. Трубка вернулась на подставку. - Будь, по-твоему. Молчи, Феликс. Только молчание не всегда золото. Лег первый снег. Улицы Москвы, наряженные в ожерелья иллюминации, сияли по вечерам, золотя стены домов, побелевшие тротуары, стеклянные блестящие витрины магазинов. Погода стояла чудная: еще ощущалось прохладное дыхание осени, и морозы зимы казались такими далекими, что никто не застегивал верхние пуговицы пальто. Когда Дзержинский взбежал по лестнице вверх, он увидел, что парадная дверь распахнута настежь. В коридоре царило оживление: Софья вязала причудливые узлы из шарфа, всеми силами стараясь укутать Яна теплее. Здесь же стояла домработница, держащая тяжелый чемодан. - Там не так холодно, Софа, - сказал Феликс, застывая на пороге. – Он зажарится. - Янчик болен и должен доехать до поезда в тепле. Почти неделю назад было принято решение, что жена и сын уедут в Германию на месяц. Обострилась болезнь, коей страдал мальчик, и помощи советских врачей ему уже не хватало. Для семьи столь высокопоставленного партийца подобный вояж проблемой не был, поэтому сборы не заняли много времени. Вечерним поездом Софья Сигизмундовна надеялась уже к утру понедельника достигнуть Мюнхена. Несмотря на складывающуюся там политическую ситуацию, их, мирную семью, выезжающую инкогнито, вряд ли кто-то тронул бы. Провожать на вокзал Феликс не поехал – настояла Мушкат под предлогом его слабого здоровья. И хотя прошлый месяц он уже практически летал по столице, перечить сил не было. Рассеянно поцеловав сына, обнявшись с женой, дав ей последние наставления, он распрощался с ними и закрыл дверь на ключ. Домработница ушла к себе. Квартира, и без того тихая, окончательно опустела. И тут в звенящем молчании, в окружении нехитрого убранства купеческих гостиных, Феликс ощутил, что долго не выдержит в одиночестве. За восемь лет непрерывной гонки он попросту отвык от уединения. Его жизнь стала достоянием многих сразу. Не зря он почти не спал в лихие годы гражданской, а если и засыпал, то под негромкий говор чекистов, под стук клавиш печатной машинки. Озираясь теперь по сторонам, он уже не мог понять, как выдерживал одиночество Орловского централа, Бутырки и прочих тюрем, в коих сидел. И сейчас он был не в состоянии оставаться здесь. Мрачный, тягостный разговор с Кобой, даже он прельщал больше, чем существование здесь. С гулким ударов стенных часов, ознаменовавших начало двенадцатого, он накинул пальто на плечи и, не застегиваясь, отперев дверь, бросился прочь из квартиры. На душе скребли кошки. Последней мыслью, которая пронеслась в сознании и тотчас испарилась, было: « Я не вернусь сюда никогда».