Из пепла

Арестантов решено было перевести из Лубянской тюрьмы. Конечным пунктом их назначения стали «Кресты». Что послужило причиной перевода Феликс так и не узнал: спрашивать Менжинского в открытую не решился, а вскользь, в разговорах с товарищами ничего не смог доподлинно выяснить. Москва начинала убивать своей серостью - первый снег растаял также быстро, как и лег, оставив после себя грязь и сырость. В Ленинграде это было вдоволь и без снега, однако, поддаваясь хандре, которая овладела им после отъезда семьи, он вдруг захотел увидеть стальную гладь Невы и золотую иглу адмиралтейства, пронзающую обложенное тучами небо. В ту отвратную пору этот луч был единственным, что вгрызался в завесу подступавшей зимы. Дыхание ее чувствовалось уже явственней, но река, могуче раскинувшаяся меж двух оплотов северной столицы, еще не спешила сковать себя ледяными кандалами. По ней продолжали плавать суда, лодки, баркасы. Время легко скользящих буеров еще не пришло, поэтому плавно накатывали волны Невы на берега, плескались, обнимая опоры мостов и набережных. Здесь и воздух был совсем иным, не настолько запыленным, не впитавшим в себя бензин, пыль и грязь улиц. В Петрограде все начиналось. Здесь, еще каких-то девять лет назад, в зареве пожаров, грохоте боев и свисте пуль решилась судьба целой страны. Здесь, они сделали почти невозможное. Революция, о которой столь долго говорили большевики, свершилась. А сейчас она загнивала в грызне между ее вершителями. Прошло девять лет, но если страна, которую они хотели отстроить заново, была спасена, их оплот безнадежно рушился, навсегда расходясь по швам. Странное чувство захлестывало Феликса, когда он понимал, насколько ничтожны были его дерзновения и чаяния о партии в последние полгода. Как тысячи слов растворялись в воздухе, лишь бесполезно сотрясая его. Ничего из сказанного не осуществилось. Ничего из пламенных заверений не сбылось. Стоило ли думать, что, оказавшись теперь здоровым в стане безумцев, Дзержинский сможет поколебать их деспотию? Да и последней нет – громкая выспренняя фраза. Случилось то, что случилось: бюрократия - неизбежный глист государства. И полная оседлость партии, ее почти буржуазные замашки тоже не удивительны. Не видят этого лишь идеалисты, коих оказалось достаточно. Для них эта самая неизбежность, эта закономерность, омерзительная, но реальная, уже предательство. Супротив их призывов на искоренение капиталистической пакости - твердая рука правящей части. И любое поползновение на цельность, на укрепившуюся систему – оппозиционные настроения и то же предательство. Круг замкнулся. Стороны никогда не поймут друг друга. Тезисы обоих красным плащом тореадора бьют в глаза их же быку. Да и сам он скорее запутался в идеалах. Ведь немногим меньше полугода целиком и полностью стоял на стороне Сталина. Что же сейчас? Просвет или безумие? Не сошел ли он с ума, что стал думать так? Кто для него Лев, дабы столь яростно защищать его? Дабы пообещать его жене сделать все, что возможно. Если для Троцкого Феликс был живым олицетворением чести и долга, то для Юзефа… кем он был? Революция была в каждом его жесте. Ее кипучая энергия передалась в черты лица и изгибы тела бывшего наркома. Он жил ею. Он нес ее как Прометей божественный огонь. И какой душераздирающий стон издало его нутро, узрев свой конец. Они все верили в революцию, подчиняя лозунги и цели ее свершению. И когда перспектива мировой поблекла и скукожилась, оставшись на выцветших агитплакатах и партийных брошюрах, им всем надо было поверить во что-то новое. Вероятно, время еще не пришло. Может, стоило и подождать… Но когда в 1921 году разразился голод, когда Кронштадт поднял бунт, стало кристально ясно. Прежними идеалами не выстроишь страну, не вымоешь ее от заскорузлой корки грязи и не вложишь в беззубый рот хлебный мякиш. Оставалось лишь смять их кинуть в топку уже не мировой революции, а в горнило социализма в одной стране. Несбыточное, лживое утверждение, которое противоречило всему сказанному Марксом и Лениным, сбывалось на глазах… И реальность от этого дробилась и корежилась. Где была правда, где была ложь, и были ли они вообще, никто не знал. Лозунги сменялись, идеалы обновлялись один за другим. Люди крестились уже в совсем иной вере. И если положиться на изменявшуюся реальность, то, быть может, и Троцкий с Зиновьевым на самом деле предатели. А сам он, Феликс, так яростно сопротивляющийся новой реальности, отступник и такой же предатель. Только…только пока в нем еще не до конца усомнились. Пока власть была еще в его руках, пусть хотя бы ее видимость, он должен попытаться сделать что-то! Воистину ни что есть его путь, если сейчас он бросит товарищей на полпути к эшафоту. Он вошел в краснокирпичное здание, окруженное замшелыми стенами бывшего «Винного городка». Пришлось повозиться, дабы проникнуть внутрь, ибо вопреки расхожему мнению о его неприкосновенности, здешние служители не разделяли восторгов московской Лубянки. О чекисте номер один они слышали, но поводов впустить его посмотреть, потолковать с арестантами не видели. Разговор затягивался. Как вдруг из коридора за спинами караула появился молодой предприимчивый партиец, знакомый Феликсу по дискуссиям. Звучная фамилия – Киров - была у многих на слуху теперь. Приятно улыбаясь, вышел он навстречу Дзержинскому и, поздоровавшись, спросил, что тот здесь делает. - Я приехал узнать об арестантах двадцать пятого августа. Московское ОГПУ хочет знать о положении дел. А раз я в Петрограде, то любезно готов помочь своим коллегам. - Но вы же не служащий ОГПУ больше, - улыбнулся Сергей еще шире. – Хотя ваше желание работать не может ни восхищать. Только вот с арестантами все хорошо. Никаких изменений. Они пробудут в этих стенках до самой казни. Громом отдалось услышанное в ушах Феликса. Зеленые глаза его впились в Кирова. - О чем вы? – еле выговорил он. - Вы разве не знаете? – спросил молодой Сергей Миронович. – Суд прошел. Вынесен приговор, который приведут в исполнение на следующей неделе. Дзержинский окаменел. - Суда не было, - выдавил он. - Был, - замотал головою Киров. - Так написано в «Правде». Прошел нешироко, конечно, и не всесоюзно, однако быстро и действенно. За преступления, которые совершила оппозиция, к расстрелу приговорены только двое. Остальные получат ссылки и годы лагерей. - Двое – Троцкий и Зиновьев? - Да, они. Кто ж еще… А вы, Феликс Эдмундович, удивляете меня. Вся партия об этом говорит, а вы не слышали. Совсем заработались за эти полгода! - Эти полгода я тяжко болел, - сквозь зубы ответил чекист. – Удивляюсь, что вы не знаете об этом. - Ну… - протянул Сергей, отводя взгляд. – Тоже, знаете ли, не сижу на месте. Мог запамятовать. Тем более вы же теперь здоровы, к чему жить прошлым? - По вашей формуле и приговоренных можно простить. - Э нет, - погрозил пальцем Киров, - шутки здесь не уместны. Кто посягает на целостность партии, тот должен быть уничтожен. И не дождавшись ответа, Феликс немедля бросился из здания «Крестов» на свежий холодный воздух, опаливший легкие своим дыханием. После душных застенков находиться здесь было сущим раем. Еще с молодости он знал, что дышится легко лишь на воле. Нигде больше. Первой мыслью было позвонить в Москву и спросить напрямик о суде и приговоре. Однако он отлично осознавал всю тщетность предполагаемых действий. «Правда» оповестила страну о свершившемся факте. Опровержению он не подлежит. Но казнь… казнь. Так скоро! Почти в ужасе он обернулся, будто в ту минуту за его спиной оказался тот, по чьей вине случилось все. Быть может, он не имел права обвинять Иосифа. Быть может, он выжил из ума, обрюзг и состарился, как сказал ему Лев, что столь отчаянно переживал за судьбы своих товарищей. Ноги сами несли его вперед… В ошалелом угаре он вылетел на широкий бульвар. «Куда я ввязался в вечной погоне за справедливостью? В какой капкан угодил и медленно сжимаю челюсти ловушки на собственном теле. Партии уже не собрать. Революцию не вернуть. Что же тогда трепыхаться как выброшенная на берег рыба? Лучше смириться и вернуться обратно в Москву. Заехать в Кремль, пристыжено протиснувшись в кабинет Иосифа. Сказать о том, что глупо загорелся мыслью о спасении революции в лице Троцкого!». Со стороны он, вероятно, выглядел и вправду безумцем. Горящие глаза, взлохмаченные, мокрые от пота волосы. Сколько он простоял вот так, погруженный в себя, Дзержинский не знал. Лишь пронзительный автомобильный гудок рассеял мечущиеся мысли. Бывший, хотя чекисты бывшими не бывают, вскинул голову и увидел остановившийся у самого тротуара черный «Бенц». Дверь его была распахнута настежь – в салоне сидел бывший народный комиссар внутренних дел. - Добрый день, Феликс Эдмундович, - произнес Белобородов. – Не согласитесь прокатиться со мною? Подозрение закрылось в самое сердце: Феликс невольно попятился. - Зачем это? - Вы сами знаете причину, - пожал плечами Александр Георгиевич. - Не от того ли, что вы столь резво бежите из «Крестов»? - Вы следили за мной? - Да, следил. Однако не стоит пугаться. Ибо наши цели с вами едины. - Что, простите? – вымолвил Дзержинский. - Залезайте в машину. Я вам все объясню. Да, и с чего вдруг вы стали бояться своих товарищей? Я вас в лес не увезу как гимназистку и там же, изнасиловав, не придушу. - Очень смешно, - криво ухмыльнулся Феликс, недоумевая, отчего он действительно стал таким подозрительным. – Подвиньтесь лучше. Ленинград пролетал за окном «Бенца». В салоне было тепло и уютно. Александр Георгиевич любезно предложил ему закурить, на что чекист вежливо отказался. - Вы хотели обсудить со мною что-то. - Да… И впервые Феликс заметил, что его товарищ нервничал. Пальцы нервозно стиснули зажженную папиросу. - Вы знаете о казни Льва Давидовича и Григория Евсеевича. - Мне сказал об этом Киров. - Тогда… значит, Сталин не услышал вас? Не захотел помиловать или сослать их? Феликс порывисто стиснул запястье бывшего наркома. - Откуда вы знаете и об этом? – прошипел он в лицо Белобородову. – Вы шпионили за каждым моим шагом?! - Не совсем. Но отчасти, правда. Когда я узнал, что вы согласились помочь Наталье Ивановне, в сердце мое закрылось сомнение. После этого я организовал из последних своих сил маленькую разведку, которая принесла мне результаты. Например, ваши разговоры с Иосифом Виссарионовичем. - А не думали вы, что это лишь красиво разыгранный спектакль, дабы поймать оставшихся отступников?! - Но для спектакля вы бы вряд ли столь часто стали посещать арестантов. Тем более сочувствовать им. - Вы наивный мальчишка. Вдруг завтра вы проснетесь уже на Лубянке или в отделении ленинградского ОГПУ? И все ваши слова станут прямыми обвинителями?! - Пусть. Но я, по крайней мере, попытаюсь. - Что? – глаза Феликса были широко распахнуты. - Спасти своих товарищей. И видя немой ужас на лице Дзержинского, Александр заговорил. - Вы зашли слишком далеко, товарищ Дзержинский. В своем желании справедливости вы потеряли ориентиры, и ноги ваши стоят на скользкой доске над бездной. Стоит рулевому повернуть судно, вы рискуете упасть. Не один я, а уже вы, бывший когда-то всемогущим и великим председателем, оказались в опале. Темы, затронутые вами по велению сердца и совести, доведут вас до камеры Лубянской тюрьмы, как и Троцкого с Зиновьевым. И вы знаете сами, что я не стращаю. Сталин сделает это, когда поймет, что вы неблагонадежны. Что вы… Признайтесь, вы думали об этом. И если я попрошу, если я буду умолять вас помочь мне и нашим товарищам, согласитесь ли вы? - О чем просите меня? – сердце Феликса бешено билось в груди. Белобородов вытянул руку вперед, и ладонь его – горячая и сухая – сжала пальцы Дзержинского. - Помогите им сбежать! – одними губами прошептал он. – Организуйте побег. Я помогу всем. - Отчего не вы сами? – задохнулся чекист. - Я под колпаком, я теперь лишь пешка, дабы иметь связи вашего уровня. После смещения мне не станут помогать многие бывшие товарищи, боясь повторения моей участи. Вы еще политически живы, хотя Политбюро делает все, чтобы умертвить вас. Вы сумеете вызволить их двоих из камер и довести до внутреннего двора. Вас будет ждать машина. Она отвезет вас на Финский залив. Там будет буер, который отправится на другой берег. Через несколько часов вы будете в безопасности. - В безопасности?! – вскричал Феликс. – Вы понимаете, о чем просите меня? Это бегство! Изгнание! За нами кинется облава, которая вычислит нас и припрет к стенке. - Вы хотите быть умерщвленным здесь, в застенке? Вы ступили на эту дорогу, пути назад нет, - жестко говорил Александр. - Либо бегство, либо последующая смерть. Вас в покое не оставят. - Приперли меня к стенке сами, быстрее, чем ОГПУ. - Увы, других способов вразумить вас - нет. Дзержинский уронил голову в раскрытые ладони. Мир в одно мгновение стал отчаянным безумством. И самое страшное было в том, что Белобородов был прав. Прав во всем. Оставаться и медлить теперь было смерти подобно. Еще не в силах понять, на что соглашается, он тяжко вздохнул и взглянул на наркома внутренних дел. - Вы не лжете, я это знаю. Вам самому больше нечего терять. Мы встретимся с вами еще раз вечером, вы заедете за мною в девять вечера в «Асторию». Верните меня поближе к «Крестам». - Хорошо, - склонил голову Александр. – Я приеду. Уповаю, что вы дадите положительный ответ. Дверь за ним закрылась, и Феликс оказался в стандартной камере, напомнившей ему Бутырку. У стены на низкой койке, свернувшись калачиком, лежал человек. Даже в неярком свете прожектора чекист разглядел, как разительно изменился Зиновьев. Волосы безобразно отросли, спадая на лоб кудрявыми прядями, лицо осунулось, стало почти прозрачным, на лбу резко проступили глубокие борозды морщин. Встреть он такого человека на улице, Дзержинский в жизни бы не узнал в нем бывшего председателя Петросовета. Не было в этом худом, изможденном арестанте энергии и живости большевика. Даже во сне он стал похож на любого другого человека, кроме самого себя. Решив разбудить его, Феликс осторожно потряс Григория. Однако тот просыпаться был не намерен. - Григорий Евсеевич! Григорий! Зиновьев лишь что-то пробормотал себе под нос. - Григорий! – он коснулся кончиками пальцев щеки узника. От мимолетного касания большевик молниеносно дернулся, и рука его со всего размаху ударила Феликса. От неожиданности Дзержинский потерял равновесие и упал на холодный пол. Он быстро пришел в себя и был готов уже драться, как вдруг увидел, что взбесившийся арестант затравленно жмется к стене. - Феликс… Феликс, это вы? - Я, - кивнул он, поднимаясь на ноги. – Пришел вас навестить… - Здесь была крыса. Где она? Вопрос привел чекиста в замешательство. - Крыса? – удивленно переспросил он. – Какая крыса? - Черная… жуткая… она меня коснулась, хвостом задела по лицу. Я ее ударил… - Вы ударили меня! Я вас коснулся! - Правда? – недоверчиво глядел на него Зиновьев, сощурившись. – Правда, это были вы? - Я. Что за крыса, Григорий? Исхудавшие руки с обгрызенными ногтями обхватили кудрявую голову. Из горла Григория вырвался надрывный хрип. - Я схожу с ума! Схожу с ума… Мне мерещится опасность, страх. Он везде, повсюду. Я просыпаюсь и лучше бы не просыпался! Потому что меня ждет это гнетущее чувство. От него нигде не скрыться… - Тише… - Феликс присел обратно на койку и обнял старого товарища. – Тише… Я с вами, Гриша. Здесь нет крыс, здесь нет опасности. - Касательно последнего вы не правы, Яцек. Вчера один из конвойных обронил, что нас скоро казнят. Опасность везде, пока не сыграешь в ящик. - Вы знаете уже о казни? И… - Что я думаю? – Зиновьев поднял голову, и красные глаза измученно взглянули в зеленые. – Что я счастлив умереть после всего. Что скоро все кончится… - Не говорите так! – вскричал Дзержинский. - Мне больше ничего не остается, Феликс. После боли и бесконечного страха я буду только рад концу, - голова упала на сложенные руки: голос его зазвучал глухо. – Лев, наверное, тоже будет ему рад. Его сына убили на его же глазах. Вряд ли он сможет жить после всего… И в этой ужасающей атмосфере безысходности и человеческого страдания изо рта Феликса вырвались непостижимые слова. Внезапно и хаотично, они явились в его сознании и тотчас были высказаны. - А если вам предложат побег? Молчание было ответом. Арестант не двигался, но вдруг рука его нашарила ладонь Феликса и крепко сжала. - Не смейте продолжать. Даже здесь стены имеют уши. Если вам удастся сделать это, я буду благодарен вам...