Из пепла

            Льва разбудили крики. Душераздирающие крики, что доносились откуда-то из глубин коридоров «Крестов». Сначала ему казалось, что это лишь галлюцинации, бред, который мучил его вот уже долгое время. Последние дни, если их можно было вообще назвать так, тонули и расплывались в волнах помрачения человеческого разума. Он как метеор метался между многими реальностями…       …летний погожий день, Горки. Весело пыхтит блестящий самовар на столике с белоснежной скатеркой. Кисти скатерти висят почти до самой травы. Руки сами хватают одну из них и начинают теребить, перекатывать под пальцами жесткие льняные нити. Напротив, улыбаясь, сидит румяный, посмеивающийся Владимир Ильич.       - Вы напряжены, Лев Давидович. Расслабьтесь, отдохните, выпейте чайку с липовым медом. Он архивкусный, - расхваливает угощение Ленин, похлопывая его по плечу. – Хотите что-то сказать мне?       - Я хочу, - кивает Лев. – Очень хочу и давно…       - Так не разглагольствуйте, а за дело!       Но лицо Ленина, радушное и такое ощутимо теплое, расплывается в окружающей их зелени, плавится, искажаясь до грязных, холодных красок замерзшей Москвы.       Он среди толпы, медленно бредущей по студеным улицам столицы. Вокруг толстые, обмотанные в пуховые платки и какое-то тряпье, одетые в шубы и шинели люди, еле как передвигающие ноги. Стоит дикий мороз, дышать больно. Он привстает на цыпочки и видит почти рядом с собой плывущий на руках гроб. Крышки нет, лежащий внутри труп возвышается над толпой. Сердце в груди замирает.       - Я не успел, - вырывается изо рта еле слышный хрип. – Не успел! Владимир Ильич! Я хотел…       Он останавливается и неожиданно для себя падает на ледяную брусчатку. Сверху на спину ступает тяжелый ботинок, следом еще один, и еще. Десятки подошв втаптывают его в камень мостовой. Но это не больно. Странно, совсем не больно. Больно лишь то, что он не успел. Все случилось слишком быстро.       Оправдания, отговорки. Если бы он хотел, по-настоящему хотел и понимал, что сказать, он бы сказал. А теперь… Он поднимает голову, отрывает ее от отсыревшей подушки тюремной койки. Прямо у двери в коридор стоит Сталин. Желтоватые глаза прищурены.       - Не успел ты, Лева, профукал время, профукал власть, и жизнь свою в унитаз спустил. Глупый высокомерный ублюдок, я тебя здесь же сгною и семью твою удавлю. Каждого. Мучиться будут, плакать будут, жену на потеху чекистам отправлю, потом с ней допляшутся, сына велю сломать, сам же папашу сдаст. Ты думаешь, умный? Умный я, - плоское серое лицо в оспинах нависает над ним. – Нашел, как тебя поддеть, жалко, что так поздно. Ну ничего…ничего…       Чьи-то руки переворачивают его на спину. Другая пара изо всех сил вжимает плечи в дрянной матрас, не давая вырваться. Рубашка, грязная и пропитавшаяся потом, задрана до самой шеи, а на животе, откуда ни возьмись, клетка с крысой. Зверек в панике мечется из стороны в сторону. Прямо над прутьями жарко горит пламя горелки.       - Она ищет выход. Как ты сам, - шепчет на ухо Коба. - Все вы ищете его, хотите сбежать. Только крыса сбежит. Она прогрызет тебе живот и сбежит, а ты стену сгрызть не сможешь!       - Я убегу! – голос срывается в мерзейший истеричный фальцет. – Уберите ее, уберите!       - Хуй тебе, милай, - поет совсем незнакомый тенор. – Помирать, да так с музыкой, …       Абсурд достигает апогея, когда, измучившись, крыса впивается маленькими острыми клыками в нежную кожу. Она, одержимая инстинктом, пытается спастись, рвет и выгрызает себе ход в живом теле. Лев не кричит, он тупо смотрит, как исчезает серое тельце внутри него. Как по животу его бьется голый скользкий хвост животного. Как оно проталкивается в открывшийся вход, навстречу горячим брызжущим кровью извилинам тонкого кишечника. Крыса копошится в нем. Она вслепую ищет выход, в месиве органов, крови и собственного страха. Над ним, уже бьющимся в агонии, возникает лицо Сталина.       - Она найдет выход, ты не найдешь…       Сон или галлюцинация обрывались почти сразу, стоило в тишине раздастся крику. Как ужаленный Лев оторвал голову от подушки и тотчас сел. В камере никого не было. Взгляд уперся в живот под рубашкой. С опаской он приподнял край и увидел, что все цело, и даже никаких следов не осталось.       Издерганный и утомленный кошмарами, он хотел снова провалиться в забытье, как вдруг крик повторился. Снова, гораздо громче и ужаснее. Троцкий навострил уши. По коридору прогремели сапоги надзирающих.       Раньше такого не случалось. По крайней мере, всегда стояла тишина. Но неизвестный не унимался, он начал орать без умолку, и от этих раздирающих барабанные перепонки звуков становилось только жутче. Что-то случилось.       Отчасти Льву все еще казалось, что это бред. Не может заключенный так долго кричать, его бы почти сразу заткнули. Что-то громыхнуло, будто бы на пол уронили нечто тяжелое.       В другой камере, находившейся как ни странно совсем рядом, проснулся Зиновьев. Сначала он даже не понял, что происходило. Но когда отворилась дверь, и в камеру почти бегом влетел человек, он весь сжался в комок, прильнув к стене.       - Вставайте, быстро! – шепотом приказал неизвестный.       - Зачем?       - Нет времени! – он резко дернул Григория с койки и вытолкал в коридор.       - Что происходит? – испуганно воскликнул арестант. – Куда вы меня…       - Рот закрой, хочешь жить – молчи! – стиснул до боли его запястье человек. – Шевели ногами.       Они почти бегом двигались по коридору, к лифтам, только этой дороги Гриша не помнил. Навстречу не попадалось ни одного чекиста.       - А где… - только начал он и тут же получил подзатыльник, заставивший его в буквальном смысле прикусить язык.       Лифт заработал, благо совсем бесшумно, но когда кабина пришла на их уровень, неизвестный не спешил отодвинуть решетку и юркнуть внутрь. Он застыл, глядя в пустой коридор.       - Где они? - судорожно прошептал он. – Где?       Зиновьев благоразумно промолчал, но ощущение, жуткое, граничащее с ужасом, захватило его. Он начинал догадываться, что происходило. Однако каждая секунда, отсчитанная в его голове, каждое мгновение тишины наводило страх. Надзиратели и следователи могли объявиться с любую минуту. И вообще, как удалось их задержать?...             И вдруг из-за поворота вынырнули двое. Без слов «похититель» Григория сдвинул решетку лифта, и все бросились внутрь. Заработала механика.       - Только бы не отключили, только бы со временем успеть… - бормотал неизвестный.       Кабина опустилась, приоткрыли двери. Они оказались на первом этаже, знакомому Грише по прогулкам. Пробежав через ангар, они выбрались на широкий двор, окруженный забором. Изменилось лишь одно. Ворота, находившие в дальнем углу периметра, были приоткрыты.       - Скорее! - приказал один из беглецов. – Погоня!       В тишине раздались выстрелы и крики. Сначала далекие, но когда до ворот оставались считанные метры, в воздухе засвистели первые пули. За спинами, у выхода кто-то истошно заорал:        - Стреляй, убегут!       Но тут пришло осознание, что пулям их уже не взять. Все четверо юркнули в открытые ворота и увидели автомобиль, стоящий на тротуаре.       Сильные руки впихнули Григория в кабину, тоже сделали и с другим человеком. Неизвестные залезли следом. Взревел мотор, и в неверном свете фонаря Зиновьев увидел чекистов, вырвавшихся из двора «Крестов». Стояла страшная трескотня, сухо щелкали маузеры и наганы. Но «паккард» уносил всех четверых в ночь, прочь от здания бывшего Винного городка. Мимо неслись улицы темного Ленинграда, оставляя за собой мрак и ужасы тюрьмы.       - …Черт… - прошипел в молчании салона мужской голос.       - Что такое? – отреагировал другой.       - Феликс? – не веря, воскликнул Григорий, узнав его. – Это вы?!       - Я. Давно так не бегал. Едва сердце не выскочило…       - Вы сами согласились… - парировал другой, неизвестный человек.       - Ранены, Семен?       - Да…Пуля попала в плечо, глубоко сидит, падла…       - Вытащите, сразу как… - начал, было, Дзержинский и тут же осекся, понимая, что медпункта на их пути точно не предвидится.       - Ничего, перетяну сейчас. Авось остановлю кровь.       Зиновьев весь трясся.       - Феликс, откуда вы? Что это все значит?!       - Мы бежим, Григорий Евсеевич. МЫ совершили побег из «Крестов».       - Это…это немыслимо!       - Сначала я так тоже думал, но Семен, - кивнул он в сторону новоявленного товарища, - гений своего дела. Более виртуозного…       - Авантюриста и мошенника, называйте все своими именами, - усмехнулся Семен. – Я не обижусь.       Дзержинский благодарно поглядел на молодого человека. По сути, бандит, ловкий вор и рецидивист, черт его знает, откуда Белобородов нашел его. Раньше с таким был один разговор – к стенке. А сейчас он был от души рад, что этот человек сидел рядом, пусть раненный, но реально помогавший им. Методы, которыми он располагал, Феликс бы не одобрил в любой другой ситуации. Отравление чекиста, сыгравшее решающую роль в отвлечении надзирателей, было, по сути, их спасением. Стоило ловким движением впихнуть ампулу в рот конвойному, тот сразу заорал благим матом, извиваясь от боли на полу. Говорить он уже не мог, только кричать.       Дальше калейдоскопом завертелись события почти пяти минут. Но тогда казалось, что прошла целая вечность. Семену удалось на время заблокировать чекистов в блоке с невинно убиенным, остальных же пришлось добивать по дороге.       Они разделились, дабы освободить арестантов, условившись встретиться у лифта.       И теперь…впереди лежали Финский залив и неизвестность. Сердце билось изо всех сил.       Он ощутил, как рядом зашевелился человек. С волнением он обернулся к нему.       - Лев, как вы?       Троцкий бессмысленно поглядел на него.       - Зря вы все это затеяли, - прошептал он едва слышно. – Зря. Вы жестоки, Феликс.       Дзержинский вглядывался в изможденное, серое лицо бывшего наркома.       - Отчего же?       - Вы не дали мне умереть…Вы стали решать за меня…       - Он бредит, - печально сказал Григорий и протянул руку, дабы стиснуть худое плечо товарища. – Все к лучшему, Лева. Мы выбрались… Выбрались…       - Не загадывайте, вы еще не уплыли, - покачал головой Семен. – Если они еще не гонятся за нами попятам, это не значит, что все хорошо…