Из пепла

      Не прошло и получаса, как «Паккард» выехал из города, направляясь по шоссе на север. В пути им не встретилось ни единого автомобиля – даже тяжелых грузовиков не появилось на черном горизонте с вкраплениями снегопада, заставшего их по выезду из второй столицы. Снег валил все сильнее, застилая лобовые стекла, из-за чего немногословный, неизвестный никому водитель шипел себе под нос и с бешенством сильнее дергал ручки. Останавливаться ради того, чтобы очистить обзор полностью, не было времени. Слабое ворчание мотора и мягкая езда по очищенному шоссе убаюкивали. Казалось, они мчались в самое буйство снежной стихии ради того, чтобы просто успеть на корабль… Как обманчиво было это спокойствие. Григорий пошевелился под наброшенной шубой. В салоне было холодно, а бывшие арестанты одеты в истрепанные, оборванные костюмы, внешний вид которых давно перестал внушать всякое уважение. Пуговицы держались еле-еле, а до пропахших потом и грязных от пыли и крови рубашек дело вообще не доходило. Впервые за месяцы заключения Зиновьев вспомнил о своем внешнем виде. И внутренне ужаснулся тому, как безобразно отросла щетина, давно превратившись в неопрятную бороду, и волосы тоже загрязнились, засаленными прядями свисая вдоль осунувшегося лица. И все-таки вопреки изломленному сознанию, побоям, пыткам он чувствовал, как жизнь возвращается к нему. Как снова хочется говорить, шутить, зубоскалить. Жуткий мир тюрем и провокаций оставался во тьме ускользавшей заснеженной дороги. Но только стоило ему свыкнуться с тем, что все изменилось в одночасье, закономерный вопрос сорвался в молчании «Паккарда».       - А где моя семья? Где Злата? Стефан? Что с ними?       Феликс, практически задремавший в тишине, приоткрыл глаза.       - Я не знаю, Гриша.       Ему тяжело дались эти равнодушные слова. Однако он не мог ни придумать, ни соврать что-либо. Жена и сын Зиновьева слишком поздно почуяли опасность. Даже после допроса на Лубянке Злата Ионовна не посмела уехать из Москвы, мысленно смирившись с грядущей расправой. И когда лишь уехав из Ленинграда после памятного разговора с Белобородовым, он кинулся искать их, то не нашел следов. Двое исчезли. Но совершенно не так, как Седова с Левой. Ни собранных вещей, ни пропавших ценных документов, абсолютно жилая квартира, будто и не оставленная никем. Он попытался найти хотя бы зацепку, но без толку. Идентичная ситуация, только вот ему сразу стало ясно, куда могли деться родные Григория. Поэтому отчасти он и не хотел забирать его из «Крестов». Как мерзко и подло было это, однако кто мог свыкнуться с таким, даже если жизнь твоя спасена? И сейчас в темном салоне он ожидал, мучительно ожидал рыданий и проклятий.       Ожидал горя бывшего председателя Петросовета.       И вдруг что-то пошло не так.       - Не знаешь? – повторил Григорий глухим голосом. – Никто не знает…       Больше он не произнес ни слова. Таким же безмолвным был и Троцкий, угрюмо глядевший в окно автомобиля. Шуба временами сползала с плеч, и Феликсу приходилось набрасывать ее обратно, видя, как начинал колотиться в ознобе оратор и творец Октября, но с тупым упорством не желал поднять гору черного тяжелого меха.       - Лев… - начал было он, чувствуя, как свет от освобождения меркнет.       - Не говорите со мной. Ради Бога, не говорите, - отозвался Троцкий. – Я знаю, что моя семья мертва. Все до единого. Никого не осталось. Не надо ваших соболезнований. Я все и так…       Он отвернулся к окну, и в неярком свете Дзержинский заметил, как по впалой, заросшей щеке одна за другой скользнули слезы. Видеть Льва таким ему не приходилось никогда.       Стоило, наверное, сказать ему, что исчезновение Натальи и сыном имело совершенно иной оттенок, но сочувствуя осознанной трагедии Зиновьева, промолчал. Быть может, его надежды тоже были несбыточны. Быть может, никого действительно не осталось в живых, а если и остались, то чрезвычайно ненадолго.       Наконец, машина свернула с шоссе и лесной, едва проходимой дорогой выехала к заснеженному берегу. Везде куда хватало глаз, перед беглецами открывалось огромное пространство, покрытое снегом. Мороз ударил внезапно. Еще дней семь назад, крайне предусмотрительно сковав крепким льдом гладь залива. Именно благодаря холоду решено было использовать буер.       Машина остановилась. Люди спешно выбрались наружу.       Под ногами захрустело.       Гладь залива была словно белое поле. В свете луны лед, припорошенный снегом, серебрился. У самого пирса на замерзшей поверхности стоял легкий буер – ветер трепал его раскрытый парус. На носу судна возвышался их капитан – финский яхтсмен, которого сумел привлечь Белобородов для побега. Заметив приближающихся путников, он легко и пружинисто спрыгнул на берег и направился к ним. На вид ему было около сорока – подтянутый, белозубый, одетый в зимнюю куртку и высокие сапоги. При встрече он закивал Феликсу, и, пожав руку, жестом пригласил грузиться на буер. Поклажи у беглецов не имелось, кроме заботливо переданного Александром Николаевичем саквояжа с деньгами, паспортами и кое-какой провизией. Участь его, отважно вызвавшегося помочь старым товарищам, была незавидна. В ближайшие часы на ноги поднимется весь Ленинград. Начнутся облавы, погоня уже идет за ними следом.       И Белобородова найдут. Если не завтра, то через неделю или меньше. Сняв теперь уж окончательно со всех постов, его предадут суду и приговорят к расстрелу. Об этом Феликс старался не думать – собственная жизнь, застывшая в шаге от пропасти, волновала гораздо больше. Все пятеро, считая водителя, подошли к краю пирса. Дзержинский помог трясущемуся на ветру Зиновьеву залезть, а следом протянул руку Льву.       Тот не ответил, уставив на него пустой, затравленный взгляд.       - Идемте же! Время не терпит, - поторопил его мягко Дзержинский.       - Есть ли смысл, Феликс Эдмундович? - ядовито вымолвил Лев. - Ради чего вы спасаете нас? Ради изгнания? Ради страха? Ради ненависти?!       - Дайте руку! – рыкнул чекист. – Хватит истерики!       - Ваша семья не погибла! Вы сами затоптали свое существование ради помощи нам. К черту вашу помощь! – он в бешенстве плюнул на снег. – Ни черта она не стоит! Безумный старик, как я ненавижу тебя, ненавижу твою бескорыстность. Спас революцию?! – он раскинул руки, указывая на окружавшее их пространство. – Спас?!       - Ни с места! – отчетливо и грозно прозвучало из-за спин. Рука Феликса машинально легла на бедро, где теперь висел верный маузер.       Водитель, тот, что с такой нервозностью боролся со стихией и гнал «Паккард» сквозь лес, стоял, нацелив на них наган. Семен попытался выхватить оружие, но враг угрожающе потряс револьвером.       - Спокойнее. Не двигайтесь. Иначе я выстрелю.       - Не будет разницы, - усмехнулся Троцкий, выступая вперед. – Все равно все в могиле одной ногой.       - Назад, - со злостью дернул его Феликс. – Не сходи с ума.       - Сошел уже…       - Вы сядете обратно в машину, - произнес водитель, - предусмотрительно связав друг другу руки. После этого я вывезу вас в Ленинград обратно. В ОГПУ вас заждались.       - И как давно ты знал? Ты предупредил их?! – вскричал Семен.       - Не успел. Но есть ли смысл, когда я привезу вас всех. Момент выдался удобный, жалко, что только сейчас. Бензина ушло много.       - Действительно, жаль, - кивнул авантюрист.       И в ту же секунду налетел на водителя, пытаясь вырвать наган. В тишине залива раздался выстрел. Семен захрипел, но на подмогу ему кинулись Феликс и капитан буера. Вырвав у мерзавца оружие, они повалили его, крепко прижав к доскам пирса.       - Его нужно убить… - с акцентом сказал финн. – Он нам не нужен.       - Вы правы…       Рука сама вытащила из кобуры маузер и, прижав его дуло к голове водителя, нажала на курок. Тело дернулось и тут же обмякло. Подле них что-то шевельнулось и охнуло.       - Семен… - прошептал Дзержинский, приподымая вора.       На груди молодого человека стремительно расползалось пятно крови.       - Не теряйте времени, - еле как выговорил Семен. – Я не жилец. Не жилец. А вы бегите, вы должны отомстить…       - Кому?! – жестко спросил Троцкий. – Сталину?!       - Может и ему, хотя черт его знает, кому надо мстить, - ухмыльнулся авантюрист. – Может и себе самому стоит. Сами виноваты, раз такое случилось.…       С этими словами он весь забился в руках Феликса. Лицо побелело окончательно, зрачки расширились. С легким вздохом, будто радуясь тому, что все кончилось, вор выпрямился и затих. Повисла тишина. Лишь ветер шумел в кронах деревьев на берегу.       - Там прорубь, - сказал капитан, указывая белую гладь. – Надо тела сбросить. Я этого возьму, - кивнул он в сторону трупа водителя.       Не без труда Дзержинский поднял тело Семена и, аккуратно спустившись с лестницы пирса, вступил на лед.       - Смелее, смелее, – подбодрил его финн. – Все крепко.       Сравнительно быстро они дотащили оба трупа до полыньи, оказавшейся достаточно широкой, дабы погрузить их туда. Глядя, как исчезает в студеной воде Семен, Феликс ощутил невольную грусть об этом смелом и ловком юноше, столь отчаянно решившему помочь им и отдавшим свою жизнь за это.       Значит, мальчик верил, что их изгнание не конец всему. И он, бывший председатель ВЧК и узник Орловского централа, тоже должен верить. Иначе удавится от безысходности.       С этими мыслями он вернулся на буер, где на скамье, прижимая к себе саквояж, сидел Зиновьев. Лев стоял на носу рядом с капитаном. Пора была отправляться.       Слов прощания с остававшейся позади Россией не было. Наверное, чтобы они с пафосом срывались с губ, нужно было уезжать. Уезжать, а не бежать в спешке.       Беглецы не находят нужных слов. Их мысли не о прошлом, они направлены в будущее…       …Но как же его семья? Как же Соня и Ян?...       « Я встречусь с ними в Бонне. Помню адрес госпиталя, куда хотели поместить Яна. Любыми способами я выясню, где они. А потом… Им нельзя будет возвращаться обратно. Даже если бы всего этого не произошло, то жизнь их оказалась в железном кулаке. Сегодня это Лев и Григорий, завтра, быть может, Бухарин, Рыков, Каменев и я сам. Что за жизнь ждала бы их. Мы сами создали себе концлагерь…Я чувствую, что не могу остаться здесь. Жизнь моя, и вправду, висит на волоске. Я сам обрек себя на это. Но сам же не мог не противиться лжи и несправедливости, творящейся вокруг. Теперь только скользкий лед Финского залива и утлое тело буера под ногами. А впереди не такой уж далекий берег Финляндии и огни Хельсинки, неприветливого и мрачного города, который станет для нас прибежищем и тюрьмой. Из одних застенков мы скользим в другие, надежные, более светлые и свежие, но по сути такие же стискивающие нас, удушающие гораздо медленнее и коварнее. На что мы решились? На что я обрек моих товарищей, мою семью? На изгнание. На вечный страх за свою жизнь, на неспокойный сон в стылых кроватях, где каждое утро мы будем благодарить, что никто не отравил, никто не перерезал глотку во сне…Нет! От этих дум тошно и хочется отправиться вслед за Семеном, Сергеем, Златой, Стефаном. Неужели они все мучились и умерли зря?! Если все и вправду так, то не предали ли мы саму революцию, раз столь позорно решили покориться судьбе? Рассуждай мы так в прошлом, то ничего не случилось бы. Не было бы никакой революции, и жизнь наша была бы пуста. Лишь в борьбе рождается новое. И наша борьба это продолжение. Продолжение пути, начатого много лет назад…».