Клоун и Пугало (The Clown and the Scarecrow)

Все оказалось очень просто, и Джокер показал Крейну впечатляющее количество самодельного оружия, спрятанного за «обивкой» его камеры. Все-таки это ужасная идея — предоставить в распоряжение психопата такие замечательные тайники, но сейчас Джонатан был очень благодарен за это. Прошлой ночью ему пришлось встретиться с весьма бестактно выставленной прямо в лицо ногой Джокера и парой стремительно опухающих и синеющих пальцев соответственно. Он поставил диагноз — да, они, скорее всего, сломаны, и сделал все что мог, чтобы привести их в порядок, пока Джокер невнятно излагал ему свой упрощенческий план, а затем закрыл пролом, пока кто-нибудь его не обнаружил. Он пытался обратить внимание Джокера на то, что, возможно, не стоит пытаться сбежать от охраны Аркхэма, пока он хромает, но ответом ему было хихиканье и несколько щелчков по сломанным пальцам вкупе с довольно гротескной демонстрацией заламывания одного из них почти до смещения костей, после чего Крейн сдался и признал, что вопрос исчерпан и жить с этим можно. Этот человек был явно не в себе, но обладал удивительной харизмой и был куда лучшей компанией, чем пациенты с депрессией, пытающиеся зарезаться листом бумаги. Это была скверная ночь… «Харизма, Джонатан? Ты хоть знаешь, что это такое?» Джонатан вертелся в кровати, старательно не обращая внимания на глумливый голосок в голове, упорно донимавший его, возникая в самое неподходящее время, так же, как до этого он пытался проигнорировать тоскливый звук фальшивого пения. Пугало требовал банкета, но отказывался платить по счетам. Подобные внутренние размолвки случались и раньше, так что, потеряв счет времени, он закрыл глаза и постарался заснуть, изо всех сил игнорируя ликование второй половины своего сознания. Джокеру каким-то чудесным образом удалось изготовить самодельные бомбы из больничной пищи (Крейн так и не понял, как — там не могло быть ничего огнеопасного). Это действительно впечатляло, печать гения, чего уж там. Он вызвал уважение и у Крейна, и у Пугала, что тот и продемонстрировал, погладив оружие, сварганенное из… ну, из того, что было под рукой. Кусочки откидного столика, обломки пластиковых чашек, он даже умудрился извлечь из кровати какую-то железяку и превратить ее в смертоносного вида клинок. Крейну пришлось загонять Пугало внутрь, и он был уверен, что Джокер заметил это, легкий проблеск любопытства проскользнул о его разрисованным чертам, прежде чем он с нежностью уставился на свое оружие и пообещал, что оно скоро получит свою долю развлечения. Это заставило Крейна нахмурится, а размалеванная физиономия просияла пуще прежнего. — Что такое, Док? Для тебя это перебор? Слишком, э, безумно? Хмм? Крейн рассмеялся, чувствуя, как настрой Пугала принимает направление типа «расскажи ему обо мне». Он не стал, и вместо этого ухмыльнулся: — Нет. Пожалуй, нет. Было раннее утро, и большинство пациентов пребывало в коматозно-медикаментозном забвении. Джокер узнал время по часам охранника, когда тот заглянул в камеру во время своего ежечасного обхода, и с тех пор считал. Он охотно признавал, что никогда не принимал никаких лекарств из тех, что ему прописывали, исходя из того, чем, по их мнению, он был болен на этой неделе, но никто не мог понять, что же он делал с таблетками. Однажды его попытались заставить принять их насильно, но Крейн слышал, что Джокер тогда вышел из комнаты в гораздо лучшем состоянии, чем парень, предпринявший эту попытку. По слухам, его вынесли в мешке для трупов. Крейн верил каждому слову. Они решили между собой, что сбегут при первой же возможности, рано утром, когда в клинике меньше всего персонала, да и те, кто есть, слишком устали. Крейн был вполне уверен, что после того, как его поместили сюда в качестве пациента, коды замков так и не поменяли. Ну, по крайней мере, надеялся на это. Основным моментом была скорость, в которой Джокер, откровенно говоря, был несколько ограничен, обутый в тесные, абсолютно «безопасные» больничные тапочки на резиновой подошве (без шнурков, разумеется). Крейн услышал скрежет вытаскиваемой панели со стороны Джокера, и, пока он вытаскивал свою, он услышал, как Джокер колотится о штукатурку, стараясь пробить дыру побольше. Крейн закатил глаза, увидев, как Джокер протискивается через получившееся отверстие, этакий сгусток гиперактивной энергии, совсем как ребенок под Рождество. — Что? — Может, перестанешь? — Перестанешь что? — Пробивать стены ногами и прочими частями тела. Ты можешь сломать себе что-нибудь посерьезнее пальцев. Джокер пожал плечами, и Крейн понял, что того это действительно не волнует. Джокер возился с дверью камеры Крейна, и он подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть. — Я бы на твоем месте, ээ, убрался с дороги. Если тебе жизнь дорога… Крейн нахмурился, услышав в этом угрозу, но сознание Пугала разволновалось и заставило его отпрянуть назад и пролезть в дыру в стене. «Он сейчас взорвет дверь, кретин». Крейн все еще пребывал в легком недоумении, когда Джокер проскочил в дыру и устроился так далеко от нее, как только это было возможно в ограниченном пространстве. — Хочу тебя порадовать — на этот раз я не пробиваю стены частями тела. Только вот некоторые твои части тела могут взлететь на воздух, если ты будешь слишком близко к той стене, — он хихикнул при этой мысли и снова облизал губы. — О, и я бы заткнул уши, если оглохнуть не хочешь. Джокер прикрыл уши ладонями и закрыл глаза, а Пугало заставил растерянного Крейна сделать то же самое. Через несколько секунд ударная волна сотрясла камеру, подняв в воздух почти все вокруг. Крейна впечатало в раму джокеровой кровати, уши наполнил звон, сопровождающийся головокружением, он совершенно оглох и потерял равновесие. Это было больно. «Джонатан!» Он открыл глаза и уставился на Джокера, что-то говорившего ему, но слов разобрать не мог. Слух понемногу восстанавливался, и он сделал несколько нетвердых шагов по направлению к нему. — …все кроме двери! Только представь, какова была вероятность этого! — он хихикнул и толкнул дверь, отчего она ударилась об пол с грохотом, от которого у Крейна снова запульсировало в ушах. Джокер шагнул через обломки в созданный им хаос. — Давай, Док, твоя очередь блеснуть!