Поля погребальных урн

Ночное небо полыхало отсветами, будто бы рожденными исполинским костром. Асгард, раскинувшийся в долине двух рек, шумел, грохотал и пел, вспыхивая яркими красками под густым ночным небом - и любой, вставший бы на Окраинных полях лицом к городу, поразился бы той тишине, тому тревожному безмолвию, что царили в этих приграничных землях. Асгард был огнем, на который слетались все мотыльки, и в самом центре этого столпотворения, в зале, наполненном музыкой, пением, весельем и запахом душистого меда, в окружении светлых альвов, ванов, цвергов, стоял Лофт, совершеннолетний бог Огня, и в глазах его плясали язычки пламени. Массивные своды чертога, поддерживаемые тонкими, резными колоннами, содрогались от шума, производимого тысячами гостей, и в узких окнах мелькали танцующие, гибкие силуэты. Несся над толпой аромат цветов, украшавших кудрявые головы светлых альвов, и Локи невольно восхищался ими, забывая о себе самом, об Асгарде, и о той пустоте, что мелькала в его глазах; альвы пели, плавно покачивая телами, и их голоса сплетались в звонкий, легкий, чарующий звук, который наполнял каждый закоулок дворца, каждую его щель, и затихал у самых ворот. Далеко от альвов расположился Тюр со своими воинами - и здесь уже пение не могло похвастаться мелодичностью или стройностью; крупные, сильные, молодые воины пили теплый, хмельной мед, который тек по их подбородкам и шеям, утирались ладонью, и хриплый смех их был таким же резким и хвастливым, как и их пение. Тюр обнимал Тора левой рукой за плечи, пьяным дыханием обжигая громовержцу ухо, и сбивчиво рассказывал те смачные, непристойные вещи, что так в ходу у воинов. Не было конца напиткам, разносимым девами-воительницами, и не было конца жарким речам, что Тор принимал со смехом, забываясь, так, как он не забывался давным-давно. Распутные жены, драки, о которых говорил Тюр, пленили Тора, и тот согласно кивал, когда слышал от друга: -Тебе двадцать четыре года, Тор! А ты еще ни разу не забирался в какие-нибудь опасные места, не вел в атаку дружину, не приводил домой плененных дев! Громовержец решил не разубеждать захмелевшего Тюра, и лишь один раз, задумчиво нахмурившись, серьезно ответил: -Протрезвеешь, погостишь у нас пару месяцев – и направимся прямиком в Утгард. И Тюр разразился радостными криками, подхваченными всеми его воинами. *** Все асы так или иначе старались держаться друг друга, особенно те молодые, едва переставшие быть детьми, гости, которые сбивались в дерзкие группки, налегая на пиво и на разложенные на столах мясные блюда. В одном углу зала над молодыми асами возвышался рослый, сильный юноша, короткие, почти под корень сбритые волосы которого когда-то были кудрявыми и медными - он улыбался, поясняя что-то младшим товарищам, и с тревогой поглядывал в сторону гостей из Ванахейма. Эйлейв не ждал никакого сигнала, и сегодня не должен был присутствовать при Ньерде, но его мысли все равно были заняты чем-то беспокойным, мешавшим сосредоточиться на буйстве пиршества. Юноша хотел было привычным жестом взъерошить свои непослушные волосы, и плотно сомкнул губы, вспомнив, что все его кудри остались лежать в сырой земле Ванахейма. Эйлейв мог лишь звонко рассмеяться, но иногда казалось, что он задыхается. *** Звонко льются голоса альвов, и Локи вороной кружит меж ними, светлыми, одетыми в свободные одежды; младший Одинсон делает шаг к одному из них, протягивая руку в необдуманном жесте, приглашая. Смеются альвы, и он выходит вперед, слегка касаясь предложенной, дрожащей ладони - Локи станет танцевать, Локи станцует, но музыка эта не сможет звучать рядом, когда собирается плясать бог Коварства, бог Огня, и альвы замолкают, переглядываясь. Они знают множество напевов, они умеют петь и суровые песни севера, похожие на скрип и скрежет песни гримтурсов, и грубые мелодии цвергов, и людские напевы и песни, но когда младший Одинсон закрывает глаза - вдогонку ему несется древний, тонкий, как лезвие меча, ванахеймский плач. Стихает гомон в зале, пирующие поднимают головы от блюд, от кубков, затихает смех, и вокруг Локи расступается, пятясь, кольцо из светлых альвов, продолжающих петь. Музыка Ванахейма грустна, в ней шелест ветра и плеск весел о воду озера; в ней вой бури и тишина тумана, а плач, тот самый, что поют светлые альвы, поднимается из глубины времен, с самих Полей Погребальных Урн, что усеяны пеплом сожженных тел. Локи изгибается, чувствуя, как все его существо, многострадальное и многогранное, наконец-то приходит в гармонию с самим собой - руки плавно поднимаются вверх, бедра покачиваются, и чуть дрожат длинные ресницы. Одинсон танцует, медленно, вкрадчиво, грустно, как танцевали женщины Полей, когда тело мага возлагалось на погребальный костер - они опускали волосы на лицо и танцевали, пока огонь не пожирал все, оставив после себя только горсть пепла - черного, как и их руки. Женские движения украшают Одинсона, и он неосознанно схватывает пальцами ремни, стягивающие грудь; верхний плащ падает к его ногам, капля пота ползет по шее, впитываясь в тонкую ткань рубашки, и оголенные участки тела блестят в свете сотен тысяч свечей. Альвы поют все громче, и Локи уже танцует с открытыми глазами, скользя взглядом по лицам столпившихся вокруг него гостей. Он видит восхищение, видит желание, видит недоумение и скорбь, даже смех сквозит в лицах некоторых асов - но никто не может отвести взгляд. Это погребальный плач, который забыт, захоронен в веках, прощен и уничтожен, но он звучит над сводами чертога Одина, и Локи, выгибаясь, будто в руках умелого любовника, знает, что он красив, что он силен, что мир этот распахнут навстречу ему, как окно, раскрытое в летнюю, свежую ночь. Танцуя, младший Одинсон смотрит вдаль, туда, где маячит широкая спина брата, и глаза Тора через мгновение оказываются прямо перед глазами Локи; громовержец пьян, весел, и во взгляде его много похоти, но Лофт видит, как брат не может вдохнуть, как скользят вспотевшие пальцы по выпуклым стенкам кубка. Тор - как затравленный вепрь, плечи его дрожат. Локи видит в глазах брата любовь, и обрывает танец, смеясь отчаянно, загнанно и зло.