Поля погребальных урн

Небо, затянутое тучами, растянулось надо всем Асгардом, до самого горизонта, и облака, плотные и низкие, медленно ползут в сторону Железного леса. Там, вдалеке, где едва видны в плохую погоду вершины Эйнаровых гор, темнеет зарождающаяся гроза, и нет такого аса, который бы пожелал выйти из дома, если ураган достигнет города. Нет ничего общего между затяжными ливневыми тучами, что приходят раз в несколько месяцев, и грозами, ползущими из Йотунхейма - даже суровый Ньерд не в силах ничего сделать; бьются в окна острые капли, промерзшие и превратившиеся в льдинки, сбивают плоды с деревьев и небо неделями не освещается хотя бы слабым светом солнечных лучей. Едва наступил рассвет, гости Всеотца засобирались в обратный путь. Пиршественная зала, теперь сиротливо пустая, хранила на себе отпечатки буйства и празднества, и в сумрачный предрассветный час освещалась тусклыми проблесками будущего дня, которые и всем предметам придали сероватый оттенок. Столбы, подпиравшие своды, терялись в полумраке, и туман так и силился вползти сквозь щели в окнах, чтобы окутать чертоги Одина. Хмурые, закутанные в свои расшитые ткани, покидали дворец ваны. Их колесницы, мокрые от ночного дождя, ждали у главной лестницы, и кони нетерпеливо косили глазом и били себя хвостами по бокам, готовые покинуть ставшую такой негостеприимной землю. Ньерд, покрывший голову плотным синим покрывалом, беседовал вполголоса с сыном, едва уловимо морщась; Фрейр разводил руками и на губах его играла нехорошая ухмылка. Рядом с Ньердом, невозмутимый, дрожал от холода Эйлейв, машинально облизывая побелевшие губы – он ждал, когда из конюшен Асгарда выведут последнего ванахеймского скакуна, чтобы запереть массивные дубовые двери. Асгард, лукавый город, любил казаться двуликим - еще пару дней назад солнце с самого утра сияло на чистом небе, а теперь мчится с севера ненастье; ваны недовольно переглядывались, кутаясь плотнее и поглядывая на окна чертога Одина - там Дьярви еще беседовал с Всеотцом, и его тонкий силуэт мелькал в окне. Уже не было во дворце цвергов - затемно вышли они в путь, чтобы достичь ближайшего спуска в Свартальфахейм. Тору они пришлись не по душе, не то что в первый раз, и именно старший Одинсон больше всех радовался уходу темных альвов. Богатые дары оставили сыновья Бальди в Асгарде, хоть многие из них и были сделаны со скрытым умыслом. Единственными, кто не спешил покинуть дворец, были светлые альвы; один из них, Альрик, вместе с Дьярви находился у Одина в чертоге, остальные отдыхали в отведенных им комнатах. Они все были смущены тем, что произошло день назад во время пира, и вполголоса переговаривались между собой, беспокоясь, как к этому отнесутся сами асы - погребальный плач Ванахейма считался древним, запретным, разрушительным. В тот самый момент, как Тор просыпался на полу в богатых покоях Тюра, Всеотец вел напряженную беседу с Дьярви и Альриком, Эйлейв щурился на молодого коня, ведомого ванахеймским конюшим, Локи входил к светлым альвам, бесшумно ступая по каменным плитам и опуская глаза. - Сын Одина, мы рады приветствовать тебя, - торопливо произнес один из них, стройный альв с темно-русыми, почти медными волосами. Локи безуспешно попытался вспомнить его лицо, и лишь скованно кивнул в ответ, садясь на низкий треножник. - Я пришел просить вас рассказать мне о Льесальфахейме, - будто попросил Одинсон, поднимая глаза. Он ожидал многого, но не мелодичных смешков, которыми разразились альвы; смех их восхищал его, манил, и Локи даже улыбнулся в ответ, оглядывая низкорослого светловолосого юношу, что забрался с ногами на широкое ложе. - Позволь я начну с истории о том, как альв ходил в Хельхейм, чтобы вызволить оттуда своего друга, - с энтузиазмом предложил он, и, несмотря на тихий протест своего соседа, начал этот рассказ с того, как спускаться из Льесальфахейма в другие миры. - У нас все путешествия проходят на спинах Белых Птиц; они заменяют нам коней, повозки и колесницы, когда мы летим на них вниз по стволу Иггдрасиля. Птицы наши питаются корой с его ветвей, и пьют его сок, поэтому они умнее многих мидгардцев и ванов. Мы делаем из их опавших перьев особую ткань, что греет зимой и дает прохладу летом, не тяжелеет от воды и способна выдержать удар меча. Такую птицу невозможно украсть - она потеряет силы, если к ней прикоснется не альв, а кто-либо другой; друг мой как-то взлетел на ней и не вернулся, прошло много дней и ночей, прежде чем о нем стали беспокоиться. Многие альвы тогда спустились из своих чертогов вниз, на Великую Равнину, на которой стоит и Асгард, чтобы найти своего собрата, но видели лишь реки, поля, города, безмолвные и безучастные. И мы все вернулись обратно, к своим семьям и занятиям - только один альв остался там, внизу, продолжая искать друга. Он шел долгие дни, недели, пока не вышел к каменному ущелью у подножия Эйнаровых гор. Ущелье было таким узким, что можно было коснуться его стен, если вытянуть руки в стороны. Ветер в нем свистел и завывал, а небо над головой было таким же серым, как сейчас - Белая Птица того альва протяжно закричала, не желая идти дальше. Тот альв, назову его, скажем, Сван, упорно продолжал идти вперед, и на своем пути видел белые перья, покрытые грязью, сломанные чьими-то массивными ступнями; чем дальше он шел, тем уже становилось ущелье, и тем темнее казался выход. Наконец, в лицо Свану пахнуло жаром, и он ступил ногой на земли Хель, через врата, о которых до той поры не ведал почти никто. Чем дальше говорил альв, тем сильнее бледнело его лицо. Локи, завороженный рассказом, не заметил, что светловолосому стало труднее подбирать слова, и он пару раз озадаченно и тоскливо моргнул. От прежней веселости альва не осталось и следа, хоть он и силился улыбнуться. Его сосед тоже притих, вслушиваясь в завывания недружелюбного ветра – лишь его рука, мягко опустившаяся на плечо друга, заставила того замолчать. Локи оглядел их обоих, и изнутри у него поднялось душное, неприятное чувство, требовавшее смеяться, сказать, что Белая Птица наверное погибла в недрах Хели, спросить, все ли альвы склонны к мужеложству, и вскочить на ноги, чтобы покинуть покои светловолосых гостей. То сумрачное ущелье – он прекрасно знал это – было полно жара, испускаемого огнем, невероятным, сильным огнем подземных пещер, и этот огонь он, Локи, мог бы подчинить себе, сломать его, как тростинку, и заставить плясать издевательский танец на кончиках своих пальцев. Детские грезы, полные светлого, тихого мира альвов, показались ему ничтожными, жалкими, смехотворными, ведь эти робкие и велеречивые существа отнюдь не казались сильными, не были грозными или опасными; светлые альвы притихли, смотря на недавнего рассказчика, когда младший Одинсон улыбнулся, несмело, потом чуть шире, и, наконец, оскалился, разглядывая хмурившееся небо. Локи встал с треножника, все еще улыбаясь, и молча вышел вон, оставляя гостей одних. В этот самый момент глаза Свана побелели, и на выцветшей радужке зло замерцал зрачок. *** Небо, затянутое тучами, треснуло пополам, разорванное узкой полоской света. Там, вдалеке, где едва видны в плохую погоду вершины Эйнаровых гор, непроглядная пелена окутала долину, ветер прошелестел по Окраинным полям, устремляясь к Асгарду. Ваны спешно засобирались в путь – Дьярви, бледный и решительный, вышел из чертога Одина, молча проследовав к своей колеснице. Ньерд последний раз сказал что-то сыну, и тот вскочил на свою повозку, подавая руку покорной сестре. Там, в конюшне Асгарда, Всеотца ждал новый скакун, щедрый дар ванов, такой, какого не было еще никогда ни в одном из девяти миров, и Эйлейв, забывшись, гладил его короткую гриву, зарываясь лицом в мощную шею. Слейпнир издавал тревожное ржание, переступая своими восемью ногами, и дружелюбно терся носом о бритый затылок юноши. Альвы спешно седлали своих птиц, сохраняя непривычное молчание. Сван забрался на спину животного, обняв руками талию сидящего впереди друга, и крепко зажмурился, отгоняя от себя воспоминания о жаре ущелья, скрипе деревянного моста и о тяжести тела, что он нес на своих плечах. Птицы взмыли в воздух, и через пару минут скрылись в надвигающемся тумане. Гроза, зревшая с самого рассвета, словно разорвала небо на две части, и оттуда хлынул дождь, заливая поля, пашни, сады, леса, улицы и крыши домов, барабаня по окнам. Когда Тор, вышедший на крытый балкон дворца, столкнулся лицом к лицу с вымокшим, веселым братом, ему на мгновение почудилось, в неверном свете грозового неба, что весь рот Локи – сплошная гниль, и зубы его черны от запекшейся крови. Вот тогда грянул гром, сотрясая стены дворца.