Поля погребальных урн

Локи снился сон, в котором он чувствовал себя чужим. Вся его семья, гости и просто элита Асгарда расположились полукругом на низких золотых треножниках, а сам принц стоял на возвышении, боясь опустить взгляд на свои ноги, явно обутые в непривычную обувь. Один одобрительно усмехнулся, делая неторопливый жест рукой, и мать опустила глаза, словно тоже не хотела смотреть на ноги сына. Тор вскочил на ноги, тяжело дыша и расталкивая гостей – он смотрел Локи прямо в глаза, и кулаки его сжимались от накатившей ярости. -Кто надел это на тебя?! Локи! Кто? – лихорадочно шептал брат, подхватывая младшего подмышки и сажая на край возвышающейся платформы. Дрожащие пальцы Тора стащили с Локи диковинную обувь, и в глазах мелькнуло облегчение. -Ты не должен позволять подобное… Локи, ты слишком похож на женщину, не надо позволять надевать на себя такое, что ты делаешь?! – настойчиво продолжал старший Одинсон, с отвращением отбрасывая туфли подальше от брата. Неожиданно для себя, Локи заплакал, по-детски, навзрыд, размазывая по лицу слезы и пытаясь дотянуться до брата и обнять его. Сон прервался внезапно, словно кто-то толкнул младшего принца в плечо. За узким тонким окном занимался рассвет, и прозрачный, едва различимый солнечный луч пополз по полу, переместился на одеяло и лизнул ноги Локи. Мальчик, все еще оцепеневший ото сна, протянул руку, в немыслимом желании стряхнуть полоску света со своих ног – и лучик, послушный его руке, оказался на полу. Локи, чувствуя себя бодрым и ничего не понимающим, попробовал поиграть с лучом – тот перемещался, покорный движениям ладони принца. Еще. И еще. Младший Одинсон звонко рассмеялся, вскакивая с кровати и выбегая из комнаты, чтобы с радостным топотом побежать в покои брата. Луч помедлил, решая, следовать ли за заигравшимся богом, или остаться на месте – и остался лежать на полу, разрастаясь и становясь все ярче, ожидая приближения полудня. Дверь в комнату Тора была приоткрыта – Локи вежливо остановился у самой щели, борясь с желанием сунуть туда нос. Но что-то на уровне врожденной вежливости подсказало ему, что нужно делать, и принц постучал костяшками пальцев по косяку, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Брат отреагировал не сразу – его медленные шаги раздались у самой двери спустя пару минут, и взору Локи предстал самый обычный, заспанный, взъерошенный Тор, с набрякшими веками и туго обвязанными простыней бедрами. Игнорируя вопрос во взгляде брата, младший Одинсон проскользнул у того под локтем, проворно запрыгивая на кровать и растягиваясь на ней. С лица Тора исчезла улыбка, и он нелепо застыл в дверях, моргая и не зная, куда себя деть. -Что стоишь, брат? Я прервал твой сон? – ехидно сощурился Локи, поднимая руку и чуть сжимая пальцы. Длинная тень от резной ножки стола поползла к ноге Тора, обвивая ее за щиколотку, и тот рвано выдохнул, забывая сохранять представительный вид. Он снова попытался сказать хоть слово, но вновь не смог, лишь глядя во все глаза то на брата, то на тень, по-хозяйски устроившуюся на его ноге. - Я-то думал, только с лучом у меня так здорово выходило. А, оказывается, я еще и повелитель теней, - рассмеялся младший, но не получил в ответ ни тени улыбки. Он обеспокоенно вскочил, подходя к брату и дотрагиваясь до его плеча. Тор сломался, не сумев сдержать себя – обвил руками нескладное тело Локи и вжался носом в мягкое теплое местечко за ухом, где у брата начинали виться густые темные волосы. Лихорадочно соображая, что же следует сейчас сказать, Тор извиняющимся тоном произнес: -Мне снился плохой сон, про тебя, брат. И, к своей досаде, Локи чуть не расплакался – не потому, что был сентиментальным или неженкой, нет – потому что впечатления собственного сна были столь отчетливыми и неприятными, что объятия Тора чуть было не завершили все дело. Поджав губы, Локи сочувственно сжал запястье брата и вышел из его комнаты, решив пойти в купальни и хорошенько смыть с себя весь осадок ото сна. Шаги его были неслышными, легкими, и почти взрослыми. Оставшись один, Тор запустил руки в волосы, наматывая пряди на пальцы, стараясь сделать себе больно. У него не осталось почти никаких связных мыслей, только сменяющие друг друга отчетливые картинки. Вот Локи входит раньше на пять минут, не постучав в дверь, и видит Тора, с мукой, отчетливо видной на лице, гладящим себя по впалому животу. Или другое – Локи трется о его плечо носом, влажной дорожкой поцелуев спускаясь к груди и опускаясь на колени. Ему всего лишь двенадцать, и его губы потрескаются, пойдут кровоточащими ранками, которые Фригг обязательно смажет мазью. Мазью. Тор закрыл глаза и надел легкую рубашку с вышитым золотыми нитками воротом. От того, как небрежно он натянул ее через голову, нитки полопались, некрасиво торча и щекоча шею. Полностью одевшись, громовержец стремительно покинул спальню, сварливо хлопая дверью. Дворцовые коридоры полны утреннего солнца, слепящего глаза, от которого Тору становится немного легче – темный и колкий образ брата растворяется в нем, уступая место голоду и нетерпению. Громовержец миновал покои родителей, не дыша прошел мимо двери Локи, вслушиваясь и изо всех сил стараясь не вслушиваться. Но все было тихо, безмолвно и спокойно. Он представил себе брата, спящим, поджавшим колени к груди и приоткрывшим рот, или – Тор остановился как вкопанный, оцепенело моргая – внезапно представил брата взрослым, тонким юношей, цепко держащим Тора за подбородок. Глаза его, как таковые исчезли, уступив место холодной, злой, кусачей тьме, норовившей ужалить и ударить побольнее. Этот новый Локи не укладывался в голове, и громовержец ускорил шаг, бормоча себе под нос: «Это всего лишь воображение. Это я его таким сделал, в своих мыслях, больше ничего». На памяти Тора брат никогда не злился – или же воображение отказывалось подкидывать нужное воспоминание. Локи, будучи самодостаточным, утонченным и склонным к шуткам, тем не менее, ни разу не давал повода наказывать его или упрекать в чем-либо. Правда, он был еще совсем мальчишкой – несформировавшимся человеком, недоступным для взрослого понимания, но в глубине души Тор отчаянно жаждал подловить его. Уличить. Поймать. Совесть, не до конца задушенная боями и не до конца растоптанная ножками асгардских девиц, мучила громовержца, не давая ему возможности не то чтобы задуматься о возможности желаемого, но и даже облечь в слова смутные, пугающие идеи. Тор хотел обвинять, знать, что его фантазии имеют под собой почву, что Локи виноват, и что за последний год резко подросший брат сам провоцирует Тора. Но брат был весел, добр и неизменно одинок в своей доброте. Если выглянуть из окна чертогов Всеотца, чтобы бросить взгляд на Асгард, простирающийся, на сколько хватает глаз, то можно увидеть вздыбившийся горный хребет, столь исполинский, что только асгардцы могут перебраться через него. Этот хребет, по поверьям, передаваемым из уст в уста, является ни чем иным как корнем дерева Игдрассиль, который хотел прорасти в Асгард, тем самым угрожая разрушить полгорода. Один умолил Древо Мира оставаться в недрах благодатной асгардской земли, отчего сады в этих местах необычайно пышны и прекрасны, а почва плодородна. Проходя через внутренний дворик дворца, Тор машинально поклонился земле, касаясь ее двумя пальцами, и приложил их к губам. Площадка для тренировок была предсказуемо пуста – никто из воинов не будет упражняться в такую рань, да еще если солнце сегодня так беспощадно. Но ярость, глухая злоба, бессилие и усталость, наполнявшие Тора до краев, искали выхода, чтобы через некоторое время вернуться вновь. Молот привычно лег в ладонь, чуть нагретый, тяжелый и приятно оттягивающий руку – и громовержец ударил по земле, выдохнув от тряхнувшего его восторга. Поле для тренировок пошло трещинами, едва заметными, но предупреждающими, словно вот-вот грозящими превратиться в зияющие раны на теле земли. Дернув головой, Тор прикрыл глаза и оскалился – зло, бешено и весело, делая сильный взмах рукой, от которого волосы его безвольно упали на плечи. Молот, перебив семь деревянных подпорок, встретился с цепкими пальцами бога, такой же злой, полный сил и солнечной ярости. Навес тяжело рухнул, погребая под своей тяжестью доспехи, оружие, тренировочные мишени и прочий хлам, с грохотом смешиваясь в одно целое и исторгая клубы пыли. Второй удар по земле Тор нанес полукругом, взрывая почву и теряясь в ощущениях, похожих на пьянящий оскал вседозволенности. Богу хотелось смеяться, хотелось разнести в клочья весь Асгард и смеяться над этим, потому что он был зол, потому что солнце слепило, потому что Локи двигает тени, потому что ему восемнадцать и все изменилось за какой-то чертов год, потому что из него лепят мужчину и наследника, потому что молот так непозволительно хорош, потому что у брата такая тонкая шея, потому что Тор хочет Локи. Развороченный участок земли был жалок. Выдернутые с корнем подпорки, переломанные столбы и навес, превратившийся в груду трухи, перемешанную с лязгающим металлом, взрытая и искореженная земля – все это окружало Тора, беспомощно опустившего руки, с затаившимся в глазах ужасом. Он разлепил пересохшие губы, оглядывая вздымающийся вдалеке хребет, и прошептал, удивленно проговаривая каждое слово: - Я хочу своего брата. К Тору, минуя внутренний двор и крытую галерею, шел Один, и в его шаге было нечто скрытое, угрожающее и недоброе.