Поля погребальных урн

Локи не мог дать точного определения своему состоянию. То, что побуждало младшего Одинсона безвылазно сидеть в своей комнате, имело какие-то глубокие и пугающие его самого корни. Подтянув ноги к животу, мальчик играл с юркими язычками пламени, заставляя их появляться на кончиках пальцев – а в ушах все еще звучал голос брата. Локи словно ощупывал свои мысли, по-взрослому анализируя каждое слово, каждое движение губ отца, матери, брата, и от всего этого хотелось заскулить. Дети, игравшие на улицах Асгарда в тот день, когда Эйлейв спросил про младшего принца, наслушались приглушенных разговоров своих родителей, большей частью знатных вельмож, вхожих в чертог Ньерда. Локи Одинсон был для этих «юных воинов» фигурой столь же загадочной, сколько и непривлекательной – уж слишком он отличался от остальных. Один, бесстрастно сажавший сыновей по обе руки от себя, не давал повода никаким предрассудкам, Фригг нежно улыбалась из полумрака своей спальни, но упорная природа асгардцев искала, тщетно, но непрестанно, того, с кем можно не считаться. В пиршественной зале, или на широком балконе перед огромной площадью, или в чертогах, стоило лишь Тору ласково потрепать брата по волосам, освободить место в первом ряду, а то и вовсе схватить на руки и захохотать – и авторитет громовержца делал свое дело. Тор был для Локи всем, что олицетворяло собой любовь, защиту и веселье, и в своих самых грязных и недобрых мыслях Локи путался и мялся лишь от того, что знал – брат бы оттолкнул его за это. А у Сиф были руки, покрытые едва заметными веснушками. Волосы ее, золотисто-медные, словно пропитанные медом и украшенные янтарем, ниспадали до пояса, мягкими волнами обрамляя лицо. Сиф забирала у Локи брата, забирала его на свое девственное ложе, полное соблазнов, обещающее утехи и долгие бессонные ночи, она встряхивала волосами, и взгляд Тора тяжелел, становясь неясным и мрачным. Локи даже не знал, объявил ли громовержец прилюдно о своих намерениях, или еще тянет с таким важным шагом – третий день стены чертога были единственным местом, где сын Одина мог думать, не опасаясь быть потревоженным. *** Золотое яблоко Игун упало на свежую, благоухающую после дождя землю. Оно покатилось по дорожке, узкой лентой петлявшей вдали – мимо кустов с гибкими хлесткими ветками, мимо брошенного Фандралом ножика, мимо птичьего пера. Яблоко подняла женская рука с длинными угловатыми ногтями, чтобы в следующую секунду подбросить плод и точным взмахом кинжала разрубить его надвое. Сиф удовлетворенно хмыкнула, поддевая носком остатки яблока и накалывая его на острие. - Меткий удар, - негромко произнес Тор, огибая куст и с интересом рассматривая «место сражения», - неужели ты не предпочла бы съесть его? Сиф покраснела, опуская глаза и пряча оружие в складках платья. - Не говори никому, пожалуйста, - скованно произнесла девушка, чуть наклоняя голову, отчего в ее волосах блеснуло солнце. Тор чуть было не забыл, зачем пришел, все еще продолжая удивленно глядеть на остатки яблока Игун. Рукой он провел по веткам, пытаясь зацепить одну и вырвать с корнем, но безуспешно. Тогда Одинсон завел со своей будущей невестой непринужденный разговор о последних событиях во дворце, об общих друзьях, неотрывно смотря на Сиф, изучая каждый дюйм ее белого, округлого тела. Покатая линия плеч переходила в тонкие, но сильные руки, лицо девушки – чуть грубоватое – излучало смущение и робость, а небольшая сутулость даже придавала ей некую прелесть. Тор чувствовал симпатию, дружеское расположение, интерес – а влечение, страсть, любование притаились где-то в глубине, прикрываясь маской двенадцатилетнего юнца, дразнясь и заставляя громовержца тереть глаза и невпопад отвечать на вопросы девушки. Если бы не волосы Сиф, то в ее облике не осталось бы ничего, способного хоть как-то привести Тора в состояние, благоприятствующее появлению потомства - от этих волос и в самом деле трудно было оторвать взгляд. Не удержавшись, Одинсон протянул руку, ловя пальцами длинную прядь и рассматривая ее с восхищением, смешанным с недоумением: как у такого существа могут быть такие волосы? Сиф напряглась, замолкая, и вся вытянулась, борясь с желанием убежать прочь от странного собеседника. Перед глазами Тора непрошеным видением возникла тонкая шея брата, на которой колечками лежали мягкие темные волосы, спутывающиеся от малейшего дуновения. - Я жду тебя завтра в чертоге моего отца, Сиф. Я буду счастлив видеть тебя там, - со всей искренностью, на которую он только был способен, произнес громовержец, удаляясь в сторону крытой галереи и оставляя девушку наедине со своими мечтами, надеждами и страхами. *** Вечернее солнце подползло к ногам Локи, робко касаясь его ступней своими теплыми лучами. Он закрыл глаза, намереваясь пролежать так до самой ночи, чтобы беспрепятственно пройти в библиотеку, когда все люди во дворце уже будут крепко спать. Вошедшая Фригг аккуратно прикрыла за собой дверь, села на край постели и молча поставила перед сыном поднос с едой. - Я не голоден, - пробормотал Локи, не открывая глаз и сжимая руки в кулаки. Фригг протянула руку, гладя сына по холодному лбу, и глаза ее наполнились тревогой. Двенадцатилетний сын становился для нее чем-то вроде взрослого, когда в его голосе и манерах проскальзывали эти, непонятно откуда взявшиеся, нотки. - Завтра твой брат сделает очень важный шаг в своей жизни. Неужели ты не хочешь прийти? – осторожно спросила царственная супруга Одина, отнимая руку и неловко кладя ладонь на колено. Локи поморщился и приоткрыл один глаз. - Зачем? Меня подобное еще не касается, - бесцветно сказал он, пожимая плечами. Мать, явно сбитая с толку поведением сына, растерянно оглядела его, удержавшись от порыва пригладить волосы Локи и расчесать их. - Я вчера помогала Сиф укладывать волосы, знаешь, как это делают девушки накануне помолвки. Вплетала ей в пряди камни и завивала их щипцами на висках, чтобы кудри дольше держались. У нее такие красивые волосы, что хочется все время что-нибудь делать с ними, укладывать, причесывать, заплетать, - рассказывала Фригг, не понимая, зачем она говорит подобное сыну, но чувствуя острую потребность что-то сказать. Локи молча отвернулся, пряча лицо. - Хорошо, как знаешь... Вот тут я тебе оставила, съешь, пока не остыло. Локи, пожалуйста, - неуверенно произнесла мать, вставая и идя к двери. На минуту младшему Одинсону захотелось остановить ее, рассказать ей все, о чем он думал вот уже третий день, может быть, поплакать, но вместо всего этого он вдруг застыл, пораженный одной новой идеей. Локи не заметил, как ушла Фригг – на губах его играла теперь нехорошая, гадкая ухмылочка. *** Ночью чертоги дворца преображались, приобретая свой особенный вид, аромат и дух. Между высокими пролетами арок гулял неуютный полночный ветерок, колышущий легкие занавеси; в лунные ночи молочно-белые пятна света «хватали» за ноги припозднившихся обитателей дворца. Двери с резными вставками словно оживали, полные фигурок, готовых в любой момент задвигаться и зажить своей, ночной жизнью – если по ним провести пальцами, рельефы показались бы на ощупь мягкими. Тень пролетающей птицы ложилась на плиты пола стремительным, живым пятном, столь же притягательным, как и юркие языки пламени в кованых светильниках. Дева Сиф спала, накрывшись тонким покрывалом без вышивки, сделанном в самом обычном мидгардском городе. Ее покои были лишены той суровой простоты, сознательно создаваемой Тором, той изящной анархии, царившей у Локи, женственности чертогов Фригг и помпезности комнат Всеотца – у Сиф все было безвкусно и неловко, словно и самой хозяйке неизвестно, как и куда можно поместить ту или иную вещь. Девушка спала, повернувшись на бок, лицом к большому окну, закрытому тяжелой расшитой шторой, и спокойно дышала во сне. Ночному гостю хватило пары минут страха, одного точного движения и захлестнувшего его чувства опьянения, сковавшего все тело. До конца осознать то, что он только что проделал, было некогда, поэтому младший сын Одина выскользнул из покоев Сиф, и смог вздохнуть полной грудью, лишь упав на свою, такую родную, кровать. Ночной ветер недовольно взвыл, проносясь под сводами коридоров и комнат, чтобы подарить неспокойные сны множеству обитателей дворца – один Тор был неподвластен этому наваждению, так и не сомкнувший глаз за целую ночь. На полу, рядом со спящим в одежде Локи, бесформенной, мягкой, переливающейся грудой лежало самое ценное, чем обладала Сиф – и во сне брат громовержца мог хохотать, не сдерживаясь.