Поля погребальных урн

Давным-давно асы и ваны затеяли кровопролитную войну – о ней рассказывал Локи Гудред, бездумно чертя на старых выцветших пергаментах узкие шлемы богов. Из-под его пера появлялись высокие, статные ваны, которые сходились в поединках с не уступавшими им по силе и красоте асами. Копья их были красными от крови, а поля сражений были усеяны грудами тел в пробитых доспехах. Гудред явно наслаждался своим рассказом, отчего в его тусклых глазах вспыхивали тихие садистские искорки. Ваны, насколько помнил Локи, были сильнее и отважнее асов, которых Гудред рисовал лишенными хладнокровия, так необходимого в бою: их накидки, отороченные мехом, лежали на земле, пропитанные кровью. Игдраccиль помнит то время, когда почва набухала, словно такая же болезненная рана. Гудред отдавал младшему Одинсону свои рисунки с таким же восхитительным пренебрежением, которое сопровождало каждое его действие, и на некоторых, последних, были изображены колесницы богов, прибывающие в Асгард, чтобы остаться там навсегда. Круглое, недоумевающее лицо смотрело на Локи с потертого пергамента, и рядом, мелким почерком Гудреда было написано «Ньерд, гость Одина». За природную склонность к шуткам и иронии этот неоднозначный человек превратился в библиотекаря, вынужденного рассказывать свои истории юнцу, вместо того, чтобы заниматься любимым делом. Ньерд, гость Одина, спешил, придерживая рукой широкие полы своего похожего на халат одеяния. Он скользнул в приоткрытую дверь, попадая в просторный, светлый и лишенный всяческого убранства чертог, в центре которого стоял трон с широкой, изогнутой спинкой. Это была пиршественная зала, служившая также и для проведения полуофициальных торжеств, которые Всеотец предпочитал держать в относительном секрете. Ньерд шагнул к трону, перед этим внимательно оглядываясь, и опустился на жесткое узкое сидение – но не для того, чтобы позабавиться, воображая себя царем асов. Щелкнув пальцами, бог заставил неярко вспыхнуть светильники, висевшие по периметру залы. Вошедший Один лишь согласно кивнул, сцепляя пальцы в замок за спиной и меряя шагами чертог. *** Гул сотен и тысяч голосов! Разные наречия, говорки и выговоры, певучие голоса альвов, скрипучие гномьи разговоры, мелодичная речь ванов, смех, шепот и звон бокалов наполняли сияющую залу. Всеотец восседал на троне, переговариваясь с женой и поглаживая пальцами кованый набалдашник на подлокотнике; справа кусал ногти Тор, стараясь быть поразговорчивее с гостями. Громовержец ждал Локи, чтобы отвлечься от мрачных мыслей – в этом случае даже опасная близость брата не могла отвратить Тора от желания поговорить с кем-то, кто и в самом деле поддержит его. Но Локи не шел, скорее всего, снова читая книгу где-нибудь в укромном уголке дворца. Группа ванов подошла к наследнику Одина, что-то спрашивая: ведь скоро Тор должен был отправиться в Ванахейм, улаживать возникший из-за Хенира спор, и громовержец оказался затянутым в скучный разговор. Бледность младшего Одинсона бросалась в глаза, так, словно он весь был бы залит грязью или одет в женское платье. Локи прошел на свое место, строгий, хмурый и нервный, в любой момент готовый подпрыгнуть от неожиданности и удрать. Тору пришлось самому подойти к брату, чтобы тихонько пожать тому плечо. - Локи, послушай… Прости меня за то, что я тебе тогда наговорил. Сам не свой от этой ситуации, - доверительным тоном сообщил громовержец, награжденный полунасмешливым-полусерьезным взглядом. Брат заломил брови, давая понять, что сочувствует великому горю несчастного Тора – настолько фальшивой была эта гримаса. Один смотрел в другую сторону, мать смотрела на Одина, и громовержец опустился на одно колено, чтобы неловко обнять брата. Локи тихо замычал, впрочем, расплываясь в растерянной улыбке, а через минуту потянулся к шее Тора, обнимая его с неподдельной радостью. Идиллия длилась недолго – вошедший ас громко объявил: - Леди Сиф! – и согнулся пополам, не отрывая восторженных глаз от приглашенных гостей. Где-то в толпе затерялась мать Эйлейва, обмахиваясь большим пером. Зал, готовый взорваться криками, когда будущие муж и жена выйдут вперед, застыл, безмолвствуя и недоумевая. Единая мысль сковала умы сотен гостей при виде неопрятно торчащих коротких прядей, тусклых и безжизненных, когда Сиф твердой и решительной походкой вошла в залу. Девушка упорно смотрела в пол, сжав губы и бледнея с каждым шагом. Дойдя до трона Одина, она побелела настолько, что пошатнулась, нервно сжимая кулаки. По ее глазам было видно, что она провела кошмарный день, но у нее хватило мужества выйти к своему жениху в таком виде. Толпа загудела, шевелясь и перемещаясь к выходу. Один за другим зал стали покидать небольшие группы гримтурсенов, цвергов, темных альвов – остались лишь ваны и светлые альвы, скорбно склонившие свои головы в знак почтения. Сиф стояла таким же неподвижным каменным изваянием, то бессильно разжимая руки, то сжимая пальцы в кулаки до побелевших костяшек. Еще при объявлении «леди Сиф» Локи отпрянул от брата, жадно всматриваясь в дверной проем и часто моргая. Тор, ошеломленный и уязвленный в самое сердце, стоял как оплеванный, и ноздри его раздувались от гнева. При горстке оставшихся людей, громовержец подошел к Сиф, нерешительно поднимая руку и тут же опуская ее. - Я клянусь, что найду того, кто сделал это, - глухо произнес Тор, и в его голосе проступили пугающие нотки беспощадной ярости, пока что лишь клокотавшей на дне, сухой и расчетливой, и тем она была страшнее. Сиф вздрогнула, как от удара, и быстро удалилась, путаясь в складках платья. Волю слезам девушка дала, только проходя бесконечные пустые и холодные дворцовые анфилады. Оставшиеся на своих местах Один и Фригг переглянулись, хмуро и тревожно, ваны и альвы молча поклонились уходящей деве, а Локи боролся с рвущимся наружу смехом, горьким и нервным, тоненькой иголкой колющим где-то внутри. *** Удивительно, но они все еще были прекрасны. Такие же мягкие, теплые и густые, оттягивающие ладонь и скользящие между пальцами. Волосы были словно живыми, и Локи поймал себя на мысли, что жалеет их. Ему стало гадко еще в зале, а пока он дошел до своих покоев, неясная тревога оформилась во вполне зрелую злость на себя. Младший Одинсон понимал всю мерзость своего поступка, который он к тому же не мог себе объяснить – в Локи поднимало голову желание оправдаться. - Я делаю, что хочу, я спас брата от некрасивой девицы, я повеселил столько народа, - пробормотал Локи, рассеяно перебирая в руках свой ночной трофей. Связав прочные нити волос в один хвост, мальчишка на пробу хлестнул им воздух, но никакого эффекта не добился. Как же Сиф прятала свою гриву, когда тренировалась на полях для упражнений? Доставали ли ей волосы хотя бы до середины спины, или нет? Локи неуверенно подошел к зеркалу, прижимая ладонью к затылку густую массу волос. Второй рукой он расправил пряди, поводя плечами и завороженно наблюдая за своим дерзким отражением. Ладонь перехватила хвост повыше, полностью скрывая настоящие волосы Одинсона – он оказался во власти волнистых прядок, щекочущих лицо и беспорядочной красотой ниспадающих до пояса. Локи всего лишь хотел посмотреть. Плечи сами расправились, придавая осанке каплю венценосной величавости. Мальчик чуть повел бедрами, закусывая губу и напрягая мышцы живота – созерцание этого зрелища отозвалось приятными мурашками по всему телу. Тонкой рукой, белеющей в полумраке, Локи убрал назад пряди, опуская дрожащие ресницы и выгибая спину в надежде увидеть себя сзади. Медная грива тянула к себе, манила своим переливчатым цветом, своей податливостью и легкостью – и младший сын Одина неожиданно для себя расхохотался, запрокидывая нежную, хрупкую шею, обнажая в ухмылке ровные зубы и чуть выступающие клыки. Плавно изогнувшись, Локи оперся рукой о зеркало, открыто улыбаясь своему отражению и даже не пытаясь понять, почему он смеется. В полумраке комнаты младший Одинсон вскрикнул, застывая от ужаса. В зеркале, над своим узким плечом, Локи увидел совершенно бешеные, белые от ярости и чего-то еще более животного, глаза старшего брата.