Поля погребальных урн

Чтобы добраться до Ванахейма, достаточно только заполучить себе в проводники вана. Если он к вам доброжелателен - а ваны большей частью любезны и в целом безупречны - то в пути вам понадобится лишь добрый конь, да побольше запасов хорошей асгардской стряпни. Ван, ни в чем не сомневаясь, пойдет впереди, изредка заводя разговор, подбрасывая свой короткий и тяжелый меч и улыбаясь - ибо дороги в Ванахейм не существует для того, кто идет туда один. Любой ас, мидгардец, житель Нифельхейма или обитатель края альвов, может блуждать по всем девяти мирам, безуспешно ища путь в Ванахейм - каждый раз этот древний мир будет жить своей жизнью прямо у путника за спиной. Из асов лишь Один, которому ведомо все на свете, знает, как попасть в город ванов - и он, соблюдая старое соглашение, молчит. В то утро вечнозеленый, пышный и пронизанный солнцем Асгард был тускл, словно закопченая лампа. С рассветом в чертогах Одина собрались послы из Ванахейма, кутаясь в длинные дорожные мантии и с неодобрением поглядывая на затянутое тучами небо. Всеотец тихо переговаривался с Ньердом и еще одним ваном, тонким мужчиной с бесстрастным лицом и темными глазами - тот с оттенком подозрения внимал речам своего собрата, так долго пробывшего в Асгарде. На площади, у раскидистого ясеня, лениво рыл копытом землю конь, впряженный в легкую колесницу из Ванахейма, ветер ерошил его гриву и заставлял моргать красноватыми глазами. Дьярви - тот, кто говорил с Одином и Ньердом - кидал обеспокоенные взгляды на двор, сминая в пальцах грубоватую ткань своего одеяния. - Где же твой сын, Всеотец? Мы ждем только его, - произнес он, чуть улыбаясь. Один устало оперся о стол, сожалея о том, что когда-то не разнес надоедливый Ванахейм к чертям, положив тем самым конец дотошным придиркам этих послов к каждой мелочи. Всеотец любезно улыбнулся Дьярви, про себя, впрочем, задаваясь вопросом - а где же, в самом деле, Тор. Ветра, терпимые для того, кто стоял обеими ногами на асгардской земле, были невыносимы на высоте. В узких прорезях Фрейевой башни свистели, словно переговариваясь на разные лады, порывы холодного воздуха, забираясь Тору под одежду и тщетно пытаясь отвлечь юношу от бессмысленного созерцания раскинувшейся перед ним панорамы. Громовержец просунул заледеневшие пальцы в сквозные оконца, кусая губы, тупо смотря перед собой и сдерживая рвущийся наружу стон. Тучи ползли по небу, отбрасывая неясные, смутно различимые тени. Бывает так, что осознание поступка наступает не через час, не через два, а лишь спустя один-два дня – тогда внезапное понимание, словно проникшее под кожу и отравившее ядом все внутренние органы, наваливается тяжким грузом, мешая дышать и думать. Тор, переживающий каждое событие этой ночи, шаг за шагом, по-новой, стоял, оглушенный. «Я был внутри своего брата», - билась у виска истеричная мысль, провоцирующая головную боль. «Я ударил Локи, а потом изнасиловал его», - дернулся Тор, словно желая выскользнуть из своего тела, сбросить его, как грязную, старую кожу. «Я бросил брата одного на полу и сбежал», - наполовину подумал, наполовину прошептал громовержец, до боли стискивая в ладонях холодные камни стен башни. Тор закричал, отчаянно, громко и дико, чувствуя, как с криком умирает какая-то важная, может быть, самая важная частичка его самого. *** Опираясь о золоченый треножник, Локи попробовал встать. Рука, онемевшая за ночь, неловко подогнулась, отчего младший Одинсон с тихим, полным ярости вскриком, упал на колени. Он молча посмотрел на свои пальцы, синеватые от холода, на свои ногти, в некоторых местах сбитые до крови – в уголках ногтей скопились засохшие остатки темно-бурого цвета. Локи сжал губы, упрямо поднимая вторую руку и снова опираясь на шаткий треножник – сознание своего беспомощного положения ударило его, словно хлыстом. Когда младший Одинсон встал на ноги, все тело пронзила тупая, ноющая боль, для преодоления которой ему пришлось зажать в зубах ребро ладони. Комната была такой же, как и раньше, за исключением брошенных на полу волос Сиф и подсохших остатков спермы брата – она стала неприятного, невыносимо желтоватого оттенка, и Локи едва удержался, чтобы его не вывернуло наизнанку. За окном небо закрыли тяжелые синеватые тучи, гонимые холодными безжалостными ветрами. Младший Одинсон осторожно шагнул, боясь снова свалиться на пол – колени дрожали, грозя вот-вот подогнуться. Локи сделал еще пару шагов и понял, со всей беспощадной ясностью, что понятия не имеет, куда он мог бы пойти, что ему сейчас следует делать и как, черт возьми, отмыться от всего этого. Одинсон остановился, в замешательстве сцепляя руки в замок, кинул еще один взгляд на волосы Сиф и даже улыбнулся своей безразличной детской улыбкой, вспоминая то, как они тут оказались. В следующую секунду Локи плакал – тихо, беззвучно и безучастно, словно сам того не желая и сам себе удивляясь. Слезы просто текли по щекам, скапливаясь на подбородке и капая на пол, на помятую несвежую одежду, прочерчивая на лиловеющей скуле мокрые дорожки и стягивая кожу вокруг глаз. Локи плакал и знал, что ни одна живая душа во всем Асгарде не придет к нему, чтобы…утешить? *** Ван с облегчением вздохнул, завидев приближающуюся фигуру Тора. Один потер переносицу и покосился на Ньерда с выражением усталости, не покидавшим его лицо с самого утра. Громовержец был отвратительно помят, хмур, небрит и бледен, словно он всю ночь не сомкнул глаз и околачивался где-нибудь вне своих покоев. Под глазами сына залегли глубокие тени, а его полные губы были плотно сжаты. Тор сдержанно поклонился Дьярви, кидая предупреждающий взгляд на отца, улыбнулся Ньерду и отошел в сторону, собираясь дождаться приказа об отъезде. - Тор, сын мой, подойди, - с какой-то непонятной мягкостью в голосе произнес Всеотец, жестом приказывая всем отойти на порядочное расстояние. Учтивые ваны встали у окна, обступив Дьярви и тихо заговорив на своем беглом наречии. Один взял сына за подбородок, с тревогой вглядываясь в его темные глаза, подернутые тоской – громовержец упрямо мотнул головой, впрочем, не особо сопротивляясь. - Ты сам понимаешь, с Сиф все кончено, - осторожно начал Всеотец, опасаясь бурной реакции сына. Тот лишь бесцветно кивнул. -Девушка в отчаянии. Фригг вчера ее три часа успокаивала, говорит, волосы отрастут. Но мы с братьями уверены, что Сиф навсегда потеряла свои великолепные волосы, и это причиняет нам всем боль, - продолжал отец, сжимая плечо сына и чувствуя, как тот каменеет. - Локи, это, кажется, тоже расстроило. Ты был вчера у брата? Громовержец дернулся, как от удара, и едва подавил в себе желание отшатнуться от отца. Перед глазами Тора неожиданно возник Локи, насмешливо прогнувшийся у зеркала, с гуляющей по губам злой ухмылкой, брат с тонкой шеей и – Одинсон почувствовал подступающую к горлу тошноту – такой узкой, гибкой, теплой спиной, податливой под грубыми ладонями. - Чего же мы ждем, Дьярви, мне кажется, пора отправляться! – громко воскликнул Тор, отворачиваясь от отца и пряча свое вспыхнувшее лицо. Ван снисходительно улыбнулся, кивком головы приглашая своих спутников следовать за ним. Тор пожал руку отцу, упорно глядя мимо него, снова безразлично улыбнулся Ньерду и быстрым размашистым шагом устремился за послами из Ванахейма. *** Локи прижался носом к стеклу, застыв так на добрых полчаса. Он смотрел на то, как дворцовые слуги подготавливают колесницу ванов к отъезду. Одинсон много читал о Ванахейме – и то, что воспевается во всех сказаниях, и то, о чем умалчивает любая уважающая себя летопись. Когда Локи был поменьше, он рассказывал отцу, матери, или тому, кто был готов выслушать его, все то, что волновало воображение Одинсона – о коварстве ванов, о вероломстве ванов, о жестокости ванов, воспетой не без участия «поэтического меда». Наверное, отсюда пошла та тихая взаимная неприязнь между младшим отпрыском царя и этим добровольным заложником Асгарда. Маленькие фигурки копошились у раскидистого ясеня, подтягивая сбрую, проверяя колеса и протягивая невозмутимому коню яблоко. Вот из крытой галереи вышел Дьярви, облаченный в непритязательную дорожную мантию, скрепленную золотыми цверговскими булавками в форме волчьей головы. За ним, склонив головы в надежде хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра, шли послы Ванахейма, спешащие домой, к своим низким каменным дворцам, хвойным лесам, рекам, пересекающим туманные поля и обширным пастбищам, полным табунов прекрасных лошадей. Когда-то давно гримтурсены и ваны воевали между собой, как это водится, в принципе, у любых народов, пусть и богоподобных. В те времена ваны не знали коневодства, пока среди трофеев им не достался громадный йотунхеймский конь – с тех пор Ванахейм славится своими лошадьми. Эти животные мало что сохранили от своих гримтурсенских предков, но они по-прежнему сильны, красивы и умны. Дьярви с любовью погладил своего скакуна по морде, ожидая, когда к ним подойдет Тор. У Локи внутри все похолодело, когда он увидел своего брата, бесстрастно пересекающего двор. Тор ни на кого не взглянул, быстро кивнув ванам, и взошел на колесницу, кутаясь в меховой плащ. Младший Одинсон просунул руку под пояс штанов, касаясь дрожащими пальцами щели между ягодицами, стянутой засохшей спермой брата – он никак не мог сопоставить того, кто вчера побывал в нем с Тором, стоящим рядом с Дьярви с таким непередаваемым выражением лица. Ветер гнал по небу клочковатые серые тучи, пронизывая холодом тех, кто стоял на улице – конь неохотно дернул головой, сдвигаясь с места и позволяя вану-вознице мягко управлять своим шагом. Через пару десятков метров он отпустил поводья, давая коню возможность самому выбирать дорогу; Тор устало потер глаза, бросая взгляд на темные неприветливые окна дворца, и на мгновение выхватил из общей массы маленькую фигурку, прижавшуюся носом к стеклу. Локи встретился глазами с братом, так же побледнел, не в силах сдвинуться с места, и почувствовал, как в груди зарождается новое, незнакомое ему чувство. Это была спокойная, холодная, продуманная ненависть.