Поля погребальных урн

На горизонте исчезла колесница, увозя громовержца и посольство ванов в туманный Ванахейм. Так случилось, что Тор ступил на родную асгардскую землю лишь спустя год. Переменчивая, жизнерадостная природа края богов встретила Одинсона буйно цветущими деревьями, окаймляющими поля. На его руках еще оставалась пыль с камней ванахеймских замков, но в душе громовержец был уже дома, во дворце, обнимая отца и мать. Конь настороженно вытянул шею, замедляя шаг и осматривая незнакомые места - пришлось чуть пришпорить его, заставляя шагать быстрее. У пояса, в дорожной сумке, Тор вез соглашение, дававшее асам право надеяться на союз с ванами в случае войны. Люди, встречающиеся на пути громовержца, с удивлением поглядывали на диковинного коня: высокий, массивный, с темной, чуть отливающей синевой расцветкой, он выглядел очень неорганично среди зеленеющих асгардских деревьев и бежевых плит мостовых. Асы, завидев Тора, радостно улыбались ему, словно он был не наследником, сыном Одина, а другом каждого из них. Дети, игравшие на крышах домов привычно кричали: "Я Тор, громовержец, я поражу вас, подлые йотуны!", все такие же беззаботные и красивые. Тор расстегнул плащ, сбрасывая его с плеч и закрепляя на луке седла, чтобы солнце коснулось его истосковавшегося по теплу тела, согрело плечи и наполнило уютом и покоем. Он был дома. *** На протяжении года старший сын Одина путешествовал по всему Ванахейму, простиравшемуся далеко на север от главного города ванов, который асы, избегающие всего слишком сложного, называли так же – Ванахейм, а сами жители этого края употребляли такое своеобразное и древнее имя, что никто кроме них самих не мог ни произнести, ни написать его. Ваны любили строить массивные каменные замки, словно растворяющиеся в зыбком тумане, поднимающемся от влажных рощ и хвойных лесов. Земля их была пропитана вулканическими испарениями, кое-где били одинокие гейзеры и клокотали серные источники. Излюбленным времяпровождением ванов, которому с радостью предавался и сам Тор, были бескровные подобия турниров, важной составляющей которых являлось наличие у наездника хорошей лошади. Происходило это так: на полном ходу наездник должен был преодолеть несколько препятствий, где финальным выступало метание короткого копья в мишень. Ваны не приветствовали жестокие развлечения, предпочитая лишь демонстрировать свое мастерство и оттачивать его. Тор с радостью отдавался этим состязаниям, позволявшим ему просто почувствовать себя сильным, ловким и удачливым, не требуя для этого никого ранить или калечить. За весь год громовержец не прикасался ни к женщинам, ни к мужчинам, заработав выгодную для наследника репутацию серьезного, сурового, дельного человека. Конь, которого преподнесли в дар Тору спустя восемь месяцев его пребывания в Ванахейме, был отпрыском царской породы, наделенным недюжинным умом и силой – он слушался своего хозяина, при этом принимая такой вид, будто дело обстоит как раз наоборот. Тор изучал своего нового боевого товарища несколько дней, после чего похлопал его по шее и печально изрек: «Свадильфари». Конь молча смирился с этим именем, так не похожим на то короткое и глухое прозвище, данное ему ванами. Через пару недель громовержец и его новый скакун уже с легкостью преодолевали препятствия, и Тор радостно метил копьем прямо в центр мишени. Отведя Свадильфари в конюшню и накормив яблоками, громовержец спускался по широким каменным ступеням замка, ведущим к реке, и подолгу стоял на берегу, ковыряя носком круглую ванахеймовскую пятнистую гальку. Маленькие деревца, которые в Мидгарде называют «кипарисами», отражались в воде, наполовину окутанные туманом. «Стройные, словно Локи», - машинально думал Тор, и все внутри скручивалось от неприятного, обжигающего ощущения, побуждавшего громовержца тихо стонать сквозь зубы. Затем он шел к себе, в неуютные холодные покои, и ночью видел сны, за прекращение которых с радостью отдал бы свою правую руку. *** Тонкий, словно прут, он покорно ложился в ладонь. Со свистом рассекая воздух, словно разрубал мир надвое – на пару секунд, но оно того стоило. Локи с наслаждением провел пальцами по легкому металлическому шесту, прямому и гибкому, но в то же время такому опасному. Взятый из бездонных дворцовых хранилищ, невзрачный предмет приковал к себе внимание младшего Одинсона своей маневренностью и красотой. Локи придумал навершие в виде когтистой лапы, призванной колоть и наносить рваные раны. А если взять шест посередине, можно было наносить быстрые болезненные удары плашмя, обороняясь. Позволив себе пропустить едва заметный импульс магии сквозь стержень, Локи с радостью увидел, как внутренняя поверхность когтистой лапы отсвечивает синеватым. С момента отъезда Тора время для Локи словно остановилось. Были рассветы, похожие друг на друга как две капли воды, были нудные разговоры с матерью и отцом, были книги, перечитываемые до дыр по десять раз, и возникали мысли, деться от которых было некуда. Первую неделю после несостоявшейся помолвки младший Одинсон не мог сидеть, поэтому сказался больным и провалялся в кровати – язычки пламени подрагивали на его пальцах, послушные будущему Богу Огня. Локи иногда проводил пальцами по щели между ягодицами, задыхаясь от внезапно накатывающего смущения. Там, стоящий на четвереньках, голый и беззащитный, смирившийся с тем, что брат сейчас причинит ему нечеловеческую боль, Одинсон отчаянно желал умереть – но теперь, словно зверек, вырвавшийся на свободу, он хотел кусаться, огрызаться, мстить и причинять боль, причинять ее, пока брат не будет сломлен и раздавлен. Послушные будущему Богу Магии синеватые линии, вспыхивающие и проступающие на запястьях, наливались теплом и силой, подчиняясь той непоколебимой ненависти, которую Тор буквально влил в своего младшего брата – и Локи смеялся, сухо и по-взрослому, оглаживая запястья пальцами. Всеотец был хмур и занят переговорами с гримтурсенами, Фригг сидела с Локи по вечерам, когда не шила и не принимала балы – мать гладила своего сына по голове, рассказывая ему ничего не значащие глупости, которые Локи слышал много раз и прежде. Послушные будущему Богу Лжи, слова сами вылетали изо рта Одинсона, сплетаясь в складные рассказы и ответы, от которых у матери становилось тепло и спокойно на душе. Металлический прут превратился в подобие копья, предназначенного не для метания, а для ближнего боя, с утолщениями и гравировкой, чеканкой по ободку навершия и наростами для облегчения ведения боя. Локи обычно хлестал им воздух, изящно поворачивая корпус и делая метательное движение – от таких атак у противников оставались глубокие рваные шрамы. Одинсон наслаждался певучестью своего оружия, раз за разом усовершенствуя серии своих коротких, молниеносных атак, призванных озадачить нападающего и дезориентировать. Тогда в ход вступала магия. Все отмечали, что за этот год младший сын Одина повзрослел, как минимум, на пять лет, прибавив в росте и посуровев лицом. У Локи запали щеки, и обозначилась тонкая линия скул, подчеркивающих узкие, всегда сжатые губы. Когда Одинсон улыбался, его зубы с заостренными клыками скалились, как у хищника, придавая ему диковатое выражение. Смех этого необычного подростка звучал под сводами дворца чрезвычайно редко, словно из Локи разом исчезло все детское и жизнерадостное. Будущий Бог Магии с упоением читал книги, посвященные тайным наукам, колдовству и загадкам – а среди асов пошел слух, что младший сын Одина нелюдим, запирается у себя в чертоге и занимается нехорошей, древней магией, появившейся еще во времена Имира. Локи лишь смеялся на эти заявления, кутаясь в длинную, расшитую соколами мантию и подтягивая ногу к животу. *** Всеотец едва заметно улыбнулся, привстав на троне и протянув руку старшему сыну. Тор чуть ли не бегом ворвался во дворец, сшибая на своем пути людей и предметы интерьера. Он радостно пожал руку отца, заключил мать в крепкие объятия, и весь чертог Одина словно наполнился прежним солнцем, последнее время не гревшем умудренного и печального Всеотца. Обернувшись, Тор увидел в проеме запыхавшегося брата, одетого в короткие тренировочные штаны и расшитую серебряной нитью рубашку – Локи, раскрасневшийся от упражнений и запыхавшийся от бега, замер, сжимая в руке оружие и едва заметно дыша побелевшими ноздрями. - Локи, - тупо сказал Тор, делая шаг навстречу брату и неуверенно протягивая к нему руки. Преодолев желание закричать, ударить Тора, убежать или просто отшатнуться, младший Одинсон, помедлив секунду, расплылся в сладкой улыбке, прикрывая глаза и легко обнимая брата за талию. Теперь Тор был ненамного выше Локи, с удивлением отметил громовержец, стискивая плечо брата и шепча тому на ухо первые пришедшие в голову слова, безрассудные и нелепые: «Хочу поговорить, приду вечером». Оставив отца, мать и брата обсуждать дела Ванахейма, младший Одинсон нетвердым шагом вышел из покоев Всеотца, бездумно перебирая в пальцах шест и улыбаясь, как сумасшедший – криво, нехорошо, по-взрослому.