Поля погребальных урн

- Откуда столько дождя в этом вашем хваленом солнечном Асгарде? - с ухмылкой поинтересовался Ньерд, обходя кругом насупившегося Тора. Громовержец недовольно повел плечом, мысленно приказывая вану замолчать, но сдержался от язвительного ответа. Оба они стояли на крыльце дворца, наблюдая, как сильные косые струи дождя взрыхляют и без того пористую почву - нетипичная для Асгарда погода неоднократно становилась объектом шуток для Ньерда. Тор поплотнее закутался в плащ, переступая с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывая на высокое, такое далекое от него окно, за которым сейчас происходило нечто из ряда вон выходящее. - Я слышал, ваш брат вернулся под утро, не стоит больше беспокоиться, - официальным тоном промурлыкал ван, перебирая тонкими пальцами свой жесткий воротник. Он осторожно осмотрел сына Одина, внимательными серыми глазами подмечая каждую деталь, нужную для последующих размышлений. При словах Ньерда Тор вздрогнул, как-то нелепо втягивая голову в плечи и опуская глаза. - Хорошо, - глухо произнес он, замирая, и тут же крепко о чем-то задумался. Ван позволил себе подвинуться ближе, меняя тон на доверительно-дружеский. - Тор, как думаешь, что скажут Одину норны? Я бы руку отдал, чтобы узнать, о чем они там беседуют, - полушутя-полусерьезно произнес Ньерд, пережимая пальцами узловатое запястье и щурясь в попытке рассмотреть размытую фигурку вдалеке. Тор сжал губы, подавляя в себе острую вспышку ярости: эта черта закрепилась за ним еще с детства, но с возрастом она все усиливалась, настолько, что в гневе громовержец терял контроль. Всеотец с тревогой узнавал в Торе черты своего брата, мрачного, вспыльчивого Вили, способного одним ударом своего широкого меча разрубить взрослого аса пополам. Вили был высок, крепок и чуть сутул, что придавало ему весьма невеселое сходство с Тором - и только золотистые, густые и мягкие волосы громовержца выгодно отличались от тусклых рыжеватых прядей брата Одина. Сейчас, слушая речи вана, Тор испытывал то же, что и Вили, когда слышал дерзкие, неугодные высокородному асу вещи, которые не вязались с его своеобразным взглядом на мир в целом и на власть в нем в частности. - То, что мой отец обсуждает с прорицательницами, касается только моего отца и прорицательниц, - угрожающе-вежливо сказал громовержец, слегка напоминая Локи своей издевательской улыбкой. Ньерд с отвращением подумал о младшем Одинсоне, которого, как известно, он недолюбливал, и вновь прищурился, теперь уже вполне четко различая направляющуюся к дворцу фигуру, безжалостно исхлестанную сильным ливнем. - Не буду и далее досаждать вам, - рассеянно проговорил ван, потерев переносицу и встав с узкой скамьи. Он медленно натянул узорчатые перчатки и кинул последний взгляд через плечо, не сдержав предупредительного кашля. Тор все еще был неподвижен, словно этой вспышки ярости, мелькнувшей в его глазах, и не было. Ньерд бесшумно удалился, с облегчением заходя под своды дворца и вставая у стены - что-то подсказывало ему, что уходить далеко сейчас явно не время. *** Норны завораживали даже Одина. Привыкший ко всему, видевший все во всех девяти мирах, Всеотец не мог оторвать глаз от плавного танца их тонких рук. Урд, как самая старшая, заговорила с ним первой, пока две ее спутницы каменными изваяниями стояли позади, готовые в любую минуту подать голос. Норна закрыла глаза, и все прошлое отпечаталось на внутренней стороне ее век, словно она, торопясь, пролистала книгу, где было записано каждое мгновение в истории миров. Одину показалось, что из полуприкрытого окна подул холодный ветер - не такой, который гонит тучи по небу, а такой, который стачивает камни и превращает в пыль целые города. Это был ветер, созвучный времени, танцующий под его мелодию, знающий его тайны и охраняющий его покой - и тяжелые волосы Урд чуть шелохнулись, подхваченные этим дуновением. - Ты велик, Всеотец, - произнесла она. - Твой сын, рожденный от асиньи, все это время не был и вполовину таким великим, как ты, ибо в нем есть боль, которую ты не можешь понять. Это страдание ослабляет его, и только избавившись от своих помыслов, твой сын будет равным тебе. Один склонился перед первой норной, в задумчивости и печали опуская свою седую голову. Верданди вышла вперед, снимая покрывало и глядя на Всеотца своими светлыми глазами. У норны было два лица - одно смотрело в прошлое, другое в будущее - но говорить она могла лишь про настоящее, ибо, не зная прошлого и будущего, нельзя быть уверенным в настоящем. - Я знаю, что мало чем могу помочь тебе, царь асов. Мы шли много дней, чтобы предстать перед тобой, и от этого все девять миров стенают от невзгод. Иггдрасиль сохнет, корни его не так сильны, как прежде, но наш путь был неизменен. Так используй же во благо то, что мы скажем, Всеотец. Край твой сейчас полон страдания, даже небо покрыто тучами, словно язвами. То, что скажет тебе Вала, еще не должно быть произнесено, но придет время, и ты сам призовешь ее. Асы бесстрашны, но не всесильны, и среди них растет тот, кто уже сейчас натворил много бед. Он "оставлен счастьем" с детства, поэтому прах поражения уже лежит на его плечах. Край твой силен, но не прочен - ты не можешь уследить за всем, что творится в Асгарде, Один. Но есть еще время, чтобы повернуть вспять тяжелое колесо судьбы, чтобы остановить надвигающуюся беду: ты лишь должен будешь убить того, кто тебе очень дорог. Всеотец помрачнел еще больше, склоняя голову и перед второй норной. Верданди накинула покрывало, и в глазах ее мелькнула горечь. Скульд, самая молодая из трех, шагнула к Одину, и на ее лице расцвела тихая улыбка. Волосы норны, собранные в сложную прическу, не имели ни начала, ни конца, их нельзя было срезать - как и будущее, они росли, неподвластные ни одному существу во всех девяти мирах. - Тяжелее всего моя доля, ибо сложно молодым вещать о будущем умудренным старцам. Тебе предстоит множество суровых испытаний, Всеотец, - тихо проговорила Скульд, - но детям твоим - еще больше. Асгард будет раздирать непримиримая вражда, и кровь обагрит вашу плодородную землю. Ты простишь вероломного, накажешь невиновного и обманешь лукавого, но все равно останешься царем асов, и величие твое будет сиять еще долгие и долгие столетия. Скульд приоткрыла свои глаза, в которых блестело сострадание. Молодая норна закрыла лицо руками, и две прорицательницы увели ее от окна, молча набросив ей на голову покрывало. Всеотец вновь поежился от дуновения холодного ветра, который настежь распахнул створки и взметнул к потолку массивные шторы, хлопающие на ветру, как паруса диковинного корабля. Ветер, подвластный лишь времени, по-хозяйски взъерошил бумаги на столе Одина, проносясь озорным порывом по выступам сводов и свистя в узких расщелинах каменных плит. Всеотец обернулся к норнам, но их уже не было в его покоях - лишь медленно тающие тени все еще темнели на полу, слишком тяжелые, чтобы сразу быть подхваченными ветром. Тогда Один позволил себе опуститься на низкий треножник и погрузиться в мрачные думы, прочитав которые ужаснулся бы любой асгардец. Кроме, разве что, Локи. *** Оставшись один, Тор задумался о вчерашнем разговоре с норнами. Он был слегка разочарован тем, что прорицательницы обратились к его отцу, ни слова не сказав самому громовержцу о его судьбе, так волновавшей его. Пережив краткие минуты в качестве помощника Одина и его советника, Тор мысленно возжелал, чтобы такое повторялось как можно чаще, ведь Всеотец редко допускал сына к таким важным делам, считая его достойным скорее провести год в унылом Ванахейме, чем помочь советом ему, Одину. Норны, притягательные и опасные, до сих пор волновали воображение Тора, рисовавшее ему соблазнительные картины их добрых и многообещающих слов - он понимал, что прорицательницы принесли недобрые вести, но не мог не помечтать. Погруженный в раздумья, громовержец не сразу заметил вымокшую до нитки фигуру брата, пересекавшую двор. Тор поднял глаза как раз тогда, когда Локи взбегал на крыльцо, перескакивая через две ступени и чему-то улыбаясь; сердце вновь пропустило удар, когда громовержец вспомнил, чем закончилась их последняя беседа. Норны, отец, честолюбивые мысли - все это было забыто. Младший Одинсон обернулся, окидывая Тора беглым взглядом, и улыбнулся, как довольный встречей чужой человек. - Брат! Мокнешь? - весело спросил Локи, игнорируя отстраненный и хмурый взгляд Тора. Тот прищурился, сосредотачиваясь, и неожиданно поймал брата за руку, потянув на себя. - Мне Ньерд сказал, что ты только под утро вчера вернулся. Где, черт возьми, тебя носило? - грубовато поинтересовался Тор, глядя куда-то мимо Локи и проглатывая окончания слов. Младший Одинсон почувствовал, как к горлу подкатывает комок отвращения, как только он увидел пальцы громовержца, сомкнувшиеся на его запястье. Мокрая одежда тут же стала невыносимо холодной и Локи, цепенея, слабо дернул рукой. - Гулял. Я просто гулял. Говорят, на Окраинных полях сейчас невероятно красиво, вот я и решил наведаться, - младший Одинсон понятия не имел, зачем он упоминает эти поля, но знал - не скажи он само название, и все то дьявольское напряжение, тугим комком свернувшееся внутри, лопнет, взорвется, разрывая его на куски. - А ты где был? - спросил он спокойнее, совершенно не интересуясь ответом Тора. Брат, все еще ошеломленно думающий об Окраинных полях, машинально пробормотал: "Где-где, с отцом, дела...", и Локи почувствовал еще один, маленький, но болезненный укол где-то под сердцем. Он рванулся, высвобождаясь из хватки громовержца, и снова заулыбался той чужой, холодной, кривой улыбкой, обходя брата сзади и направляясь к дверям. - Стой! Ты не... не встречал вчера никаких женщин? Они не говорили с тобой? - встревоженно и нервно спросил Тор, впервые за все это время смотря брату прямо в глаза и ловя его замешательство своим, полным грязи, воображением. О, как много бы он отдал за то, чтобы спросить у норн о нем и Локи, чтобы узнать, что за жизнь предстоит им обоим - а младший Одинсон рассмеялся ему в лицо, бессердечно и здорово, так здорово, что дух захватывало; Локи словно смеялся и над собой тоже, мокрым, с посиневшими от холода губами, старающимся сдержать рвотные позывы при виде родного брата. - Встречал, конечно! - подтвердил младший Одинсон, с радостью отмечая замешательство, охватившее Тора. Локи снова сделал шаг к двери, когда брат, не выдержав, спросил, вытягивая шею от любопытства: - И что они тебе сказали? - Что ты жмуришься, когда кончаешь, - медленно проговорил Локи, и улыбка его превратилась в вымученный, едва держащийся на лице оскал. Тор вскочил, словно обезумевший, и замахнулся на брата дрожащей рукой. - Не трогай меня! - зло прозвенел в воздухе голос младшего Одинсона, и громовержец замер, загнанно дыша и завороженно глядя, как Локи медленно опускает руки, разворачивается и уходит, словно протанцовывая каждый шаг в одному ему известном ритме. Спина брата была неестественно прямой, напряженной и такой по-дурацки притягательной, что Тор сжал руки в кулаки от невозможности погладить Локи по его выступающим позвонкам. *** Один с запоздалым радушием принял сына в своих покоях, усталый и обессиленный бессонной ночью. Тор вошел к отцу, чтобы предложить ему свою помощь, всю, какая только может потребоваться - и Всеотец вспомнил слова Урд, о том, что "в нем есть боль, которую ты не можешь понять". Вода пролившихся на край богов дождей впиталась в благодатную почву Асгарда, давая жизнь новым деревьям, пышным цветам, и три последующих года были записаны Гудредом в его длинный, почти бесконечный свиток, как самые солнечные и безбедные времена в царстве асов за последние сто лет.