Поля погребальных урн

Локи склонился над потрескивающим пламенем очага, внимательно всматриваясь в непослушные огненные языки, норовившие лизнуть закопченные стены. От огня покои младшего Одинсона приобретали загадочную недосказанность - темнели мрачные углы, ползли по полу жадные тени и на сводах плясали отсветы пламени. Лицо Локи приобрело строгое, сосредоточенное выражение, когда он, едва шевеля губами, что-то произнес, медленно опуская руку в самые недра горячего, громадного очага, и огонь взревел, перекидываясь на слегка дрожащие пальцы. Одинсон улыбнулся - почти нежно, словно приветствуя некое живое существо, решившее примоститься на его ладонях. Пламя приятно облекало руки, заползая по запястьям все выше и выше, пока вся грудь, руки и плечи Локи не оказались объятыми огненными языками. Прошептав длинную, мягкую и прихотливую фразу, он, словно зачарованный, задвигался, то ли танцуя, то ли извиваясь по-змеиному и заставляя пламя разгораться, принимать различные формы и заползать под одежду, льнуть к телу. Одежда, пусть и легкая, стала неприятна Локи, и он проворно скинул рубашку, взъерошив попутно волосы, и, помедлив, развязал тесемки на узких домашних штанах. Огонь радостно взревел, обнимая округлые подвижные бедра. В этот раз Одинсон не играл, и не считал свои действия забавой. Тени, послушные его пальцам, солнечные блики, двигающиеся по его желанию, руки, которые он мог сомкнуть на горле аса, что не добросит до него копьем - мальчишка внутри Локи восхищался этим. Мальчишка считал это игрой, пусть и недоброй. А теперь, Бог Огня - новый, тяжелый, беспощадный, разрастался внутри, наполняя тело спокойной, холодной уверенностью, силой, жаждой. Руки Локи забелели в полумраке комнат, когда он вскинул их вверх, подчиняя пламя, яростно опаляющее холодные камни сводов. Обнаженный, колкий, как осколок льда, Одинсон сосредоточенно нахмурился, словно стерпев какую-то боль, внезапно опалившую внутренности: и нагота, и огненное "одеяние", и слова, произнесенные на страшном, древнем, неведомом асам языке слились воедино, извращая правила юношеской игры и становясь самопровозглашённым обрядом, таинством. Локи впервые впускал в себя магию. Перед изумленным взором вана возникла узкая полоска света, то разгоравшаяся, то потухающая в неверном свете тусклых коридорных ламп. Ньерд вытянул шею, щурясь и подходя ближе к двери младшего Одинсона - уж больно соблазнительной была мысль заглянуть в щель, оставленную рассеянным хозяином покоев. Ван осторожно положил руку на массивный холодный металлический узор, чтобы щель не исчезла по милости какого-нибудь сквозняка, и с удивлением увидел на стенах отсветы пламени, явно послушные чьим-то движениям. Ньерд не сдержал потрясенного возгласа, когда, бездумно приоткрыв дверь, он взглянул на самого Локи. Юный Бог Огня обернулся, чуть опуская руки, и глаза его, полные какого-то неисчерпаемого мрака, впились в лицо вана, словно гипнотизируя; Ньерду почудилось взрослое лицо, испещренное десятками маленьких ран, тонкий рот, раскрытый в немом хохоте и волосы, вспыхнувшие пламенем и разметавшиеся по плечам. Ладони вана в ту же секунду обожгло, так, что кожа на них вздулась и полопалась, а раскаленный металл двери оплыл, обдавая жаром. Советник попятился, скривившись от страха, в холодный полумрак коридора, чувствуя, что в горле пересохло, а глаза отчаянно слезятся. Тяжелые двери покоев с грохотом захлопнулись перед носом Ньерда - и тот наконец смог тихо вскрикнуть, прижимая обожженные ладони к прохладной ткани одеяния, и скрылся в одном из узких проемов. *** Огонь отступил. Он словно проиграл сражение, и был вынужден пасть к ногам Одинсона. Очаг вновь принял в себя послушные языки колеблющегося пламени, и Локи, внезапно почувствовав слабость, опустился на колени, обхватывая себя за талию и втягивая голову в плечи. Ему казалось, что древняя сила наполняет его, как причудливый сосуд, и выплескивается через край, а на боку краснела непонятная, тонкая, прямая линия, похожая на только что затянувшуюся намеренную рану от ножа. Магия, которую увидел Ньерд, была видоизмененной, но принадлежавшей ванам, была делом их рук, в те времена, когда Ванахейм еще не познал разрушительной войны. Земли ванов некогда считались центром, сосредоточием колдовства. Правда, было это давно, настолько давно, что и сами камни, из которых строились древние храмы, время стерло в пыль и разметало по туманным долинам. До сих пор некоторые из рода богов плодородия посещают Застывшие Поля, ища в них знаки, предзнаменования или позабытые артефакты древних. Язык, на котором совершались все те обряды, был утерян еще до войны, он растаял в торгашеском говорке цвергов, в велеречивости языка асов, превратился в такую же пыль, какой покрыты громады вановских замков. Колдовство, существовавшее на Застывших Полях, впиталось в их землю, наполнило воздух тяжелым, ароматным запахом, от которого до сих пор впадают в транс живые существа, и многие из них затерялись в тех местах навсегда - Ванахейм всегда был местом, которое не имеет ни начала, ни конца, и попасть туда можно лишь в сопровождении самого вана, или сев на коня из тех краев, предоставив ему самому выбирать путь. Магия Полей не носила никакого определенного характера, не употреблялась для удовлетворения своих, сиюминутных нужд - это было искусство, созданное самим мирозданием, такое же древнее, как и тело Имира, ныне представляющее собой весь Мидгард, такое же вечное, как искры недр Муспельхейма и льды Йотунхеймских равнин. Магия ради магии могла служить и защитой, если под угрозой находился сам житель Полей - но в войне с асами никогда не было присутствия того, что создавали древние, и их законы не подчинялись новому, более светскому устройству Ванахейма. В один день растворились причудливые дома Магов Застывших Полей, или на это ушли годы забвения - неизвестно, но ваны знают одно: магия умерла, не оставив следа, не оставив надежды, ушла, как уходит все древнее и утратившее свой смысл. Дьярви говорил, что силы, которые сосредоточились в Полях, просто затаились, ибо ждут своего часа, близкого и недоброго. *** Фригг несмело приоткрыла дверь в покои сына, смущенная тишиной, царившей внутри. Плотная вечерняя тьма отступала перед теплым огнем очага, вокруг которого были в беспорядке разбросаны свитки, книги и непонятные предметы. Локи дернулся от неожиданности, схватывая рубашку и пытаясь ей прикрыться, но тонкая, скользящая в пальцах ткань не могла изменить того впечатления, что он производил: волосы Одинсона были в немалом беспорядке, глаза поблескивали в полумраке, а на теле - ни единого предмета одежды. Фригг тихо охнула, Локи неловко встал, впрочем, не очень смущаясь своей наготы, и прошел к окну, бросив заинтересованный взгляд вдаль, закрывая его и запирая на щеколду. Одинсон обернулся к матери со смешанным выражением досады и удивления, так шедшего его серьезному, исхудавшему лицу. - Я не вовремя? - тихо поинтересовалась Фригг, робко оглядывая комнату сына и вспоминая, когда она последний раз заходила к нему. Это было непозволительно давно. - Нет, что ты, я всегда тебе рад, - предупредительно ответил Локи, все-таки надевая штаны и излишне медленно затягивая тесемки на талии; в его речи проскальзывали иронические нотки, словно он специально устраивал для матери этот маленький спектакль. Фригг смутилась, но не ушла, почему-то считая, что настало время поговорить с Локи, хоть она и не имела понятия, о чем можно говорить с этим замкнутым, непонятным ребенком. Ребенком ли? Мать с грустью подняла глаза на юношу, раскладывающего на столе поднятые с пола книги и пергаментные свитки, которых было немалое количество. - Смотри, этот сделан из кожи с бока Хейдрун, - произнес Локи, показывая Фригг испещренный мелкими знаками кусок пергамена и в то же время оглядывая жену Одина безразличным, прохладным взглядом. Мысли его, судя по отсутствующему выражению лица, были далеко. Локи прошел, пританцовывая, через все покои, опускаясь на кровать и не укрываясь никакими покрывалами, словно это было в порядке вещей; Фригг пришлось подвинуться на самый край постели, чтобы сын мог лечь так, как ему удобно. Молчание, царившее в чертоге, угнетало ее, побуждая погружаться в свои воспоминания, полные самого Локи, его детских проделок, его смеха и плача, его лица, телодвижений, забавных детских речей и фантазий, трогательно и заботливо сохраненных великолепной материнской памятью, как драгоценности. Фригг смотрела на засыпающего Одинсона, видела, как подрагивают его длинные, как у девушки, ресницы, бросая синеватые тени на впалые щеки, и гладила волосы, темные, как ночной ветер, гонящий по небу тучи. Прошло долгое время, прежде чем дыхание его выровнялось, и Фригг поняла, что сын уснул. Жена Одина посидела у постели еще недолго и собралась уйти к себе, но тут Локи тихо вскрикнул во сне, слабо ударив ладонью по расшитому покрывалу, и тяжело задышал. Его веки задрожали, а рот изогнулся в гримасе - это была то ли обида, то ли какая-то неизменная боль, от которой все тело Одинсона вздрагивало, словно желая вырваться из удушливого сна. "Тор", - тихо произнес Локи, застывая, расслабляясь, вмиг обмякнув и безвольно мотнув головой; лоб его покрылся испариной. Фригг испуганно отняла руку, смотря на сына с тревогой и жалостью, будто желая придумать, как защитить его от ночного кошмара. "Послушай меня", - внятно сказал Локи, а потом, тише: "Хватит...", и по его щекам потекли слезы. Впервые Фригг видела, чтобы кто-то плакал во сне. Она положила свою мягкую ладонь на лоб Локи и подавила в себе желание обнять его, крепко прижать к себе и успокоить, как она делала это в детстве, если Тор или Локи больно ударялись обо что-нибудь или ссорились между собой. Так, смотря на сына и охраняя остатки его сна, слушая его невнятное бормотание, Фригг сидела, пока не уснула, вымотанная ожиданием и грустью, давившей ей на виски - ее хрупкое, легкое тело лежало рядом с не менее хрупким телом сына, делая их неуловимо похожими. Ей снились туманные ванахеймские дали, по которым гулял холодный ветер, пуская по воде рябь и шелестя в изумрудной траве, и Фригг не слышала, как ее сын, заходясь в беззвучном плаче, сквозь сон произносит: "Еще".