Поля погребальных урн

Предрассветное марево окутывало сады Асгарда, словно завеса, за которую не смели проникнуть взоры непрошеных гостей. Очертания зданий становились размытыми, нечеткими, похожими на миражи, колеблющиеся в полумраке. Такие зыбкие воображаемые города в изобилии встречались путникам, направлявшимся в Муспельхейм по его бескрайним пескам. Лошади были бессильны против сыпучей массы, их копыта проваливались, а ноздри забивались мелкими частичками песка - и путники, проклиная все на свете, шли пешком, заматывая лицо тканью. Города-миражи словно приманивали к себе всех живых существ, дразня и завлекая вглубь пышущей жаром пустыни: чем ближе подходили они к Муспельхейму, тем невыносимее делалась жара, пот лил градом с обессиленных тел, а еда становилась комом в пересохшем горле. Путники уставали, замедляя шаг и лихорадочно ища глазами хоть малейший намек на воду, и тут их взорам являлись города, дворцы, замки, разросшиеся посреди безжизненных Песчаных Полей, манящие оазисы жизни, которые переливались на обжигающем солнце и подрагивали в раскаленном воздухе. Муспельхейм был зол, стар и кровожаден - он притягивал к себе всякие создания, имевшие глупость приблизиться к нему, и беспощадно превращал их в ничто, в песчаную пыль, скрипящую на зубах и засыпающуюся за воротник. Тор, побывавший однажды в этих местах, с удивлением созерцал предрассветную дрему Асгарда, невольно сравнивая его с миражами страны огня. *** Громовержец провел бессонную ночь, бродя до утра по садам, бездумно присаживаясь на сырую, пахнущую дождем землю, взрывая пальцами почву и не обращая внимания на грязь, появившуюся под ногтями. Он и сам ощущал себя грязным, таким, словно извалялся в помойной луже - Локи в последний раз буквально окатил его с головы до ног своим неизменным презрением и отчужденностью. Тору больно и стыдно было видеть, как брат шарахается от него, и одни и те же, мрачные, тяжелые мысли снова заполняли его голову, правда, иногда сменяясь другими, не менее непривлекательными. Громовержец возжелал править. То, что отцом принималось как данное и как необходимость, было безразлично Тору-ребенку: веселье игры, радость маленьких ежедневных побед, удовольствие от ласк, которыми его одаривала семья, ожидание еще лучшего будущего занимали его ум, не способный оценить весь смысл уготованной ему судьбы - он играл с устремлениями, как ребенок играет с кубиками, меняя их местами, сгребая в кучу или закидывая в самый дальний угол комнаты. Тор-юноша познал боль, упомянутую норнами в их предсказаниях: никому и никогда он не пожелал бы столь же яростно сгорать изнутри, метаться и вспыхивать то гневом, то похотью, то любовью, не способный не то что принять это, но даже признать. Тяга к брату была далеко не юношеским порывом, и в странных, мрачных уголках торовой души клокотала злоба, вскормленная Локи, выросшая и окрепшая при виде его бедер, покачивающихся при ходьбе, его тонких красноватых губ, его узких лодыжек и запястий, его тонкого, хлесткого голоса - громовержец сознательно кидался грудью на меч, опутанный своими желаниями, словно прочной сетью. Тор же двадцатидвухлетний, однажды вечером, склонившись в покоях отца над древней картой, осознал свое положение, остро, резко, словно очнувшись ото сна - и самонадеянно потянулся обеими руками к власти, желая стать тем, кого слушаются все девять миров. Обаяние трона было несомненным, обаяние положения военачальника сулило еще большие блага и еще более великие деяния, чем те, что выпали на долю его отца. Тор не забывал побед в войнах с ванами и гримтурсенами, помнил выражение лица Одина, когда тот говорил об управлении Асгардом - и громовержец отчаянно желал большего, не ограничиваясь одним своим краем, принадлежавшим ему по закону. Тор задумался, вглядываясь в пока еще темные окна дворца и представил себя, надевшим корону, возмужавшим, уверенным и мудрым - такой правитель стоит целого Ванахейма. Вот он, непобежденный Тор, проходит в пиршественную залу, и от голосов сотен и тысяч гостей колеблются светильники и подрагивают золотые кубки на длинных столах. Руки его покрыты расшитыми накладками, с изображенными на них славными сражениями, в которых стройные ряды асов теснят своих врагов, прославляя царя Асгарда; волосы Тора, густые и вновь длинные, струятся по плечам. Прекрасные девы снуют между гостей, поднося им изысканные яства, одетые в золотистые длинные одежды, сделанные умелыми альвами из нежнейшего легкого шелка. Тор улыбается, оглядывая довольным взором чертог, и тут к нему подходит Локи. У брата вьются за ушами чуть приглаженные темные волосы, причесанные умелой рукой. Громовержец нескромно опускает взгляд на открытую шею, тонкие, выступающие ключицы, задерживается на серебряной булавке, стягивающей простую черную ткань на груди, и не может отвести глаз от крутых округлых бедер, так беззастенчиво обтянутых и выставленных напоказ. Локи ловит взгляд брата и дышит слегка сбивчиво, покрываясь легким румянцем; он делает шаг к брату, чуть выгибая спину и предлагая себя, как не смогла бы сделать ни одна асинья. Громовержец вновь окидывает взглядом шумящую толпу, готовую по мановению его руки совершить любое безумство, и проводит ладонью по груди и животу Локи, цепляя пальцами складки одеяния и заставляя брата вздрагивать от ощущений. Тор наслаждается вседозволенностью, хмельной и сладкой, как поздний мед, испитый из теплых ладоней, притягивая брата ближе и целуя его, жадно, больно, сминая тонкие дрожащие губы и проводя языком по заостренным зубам - Локи же только тяжело дышит, не смея поднять руки и обхватить Тора за шею, не смея застонать или выгнуться, прижимаясь; он просто стоит, отвечая на безрассудный поцелуй, и трогательно прикрывает глаза. Ваны, цверги, альвы, сумрачные великаны и многие другие обитатели самых отдаленных стран и краев смотрят на Одинсонов так же безразлично, как и асы; их песни, приглушенные возгласы и веселые разговоры, в которых утопает чертог, делают Тора еще более расслабленным и уверенным в себе. Локи тихо охает, когда рука громовержца ползет по его бедру, задирая совершенно женскую юбку, теплая и шероховатая, когда брат коленом разводит его ноги и гладит, надавливая, внутреннюю сторону ноги, пальцами проникая в щель между ягодицами и вырывая из смущенного, взвинченного Локи слабый, но такой прекрасный стон. Тор бестолково утыкается носом в длинную напряженную шею, крепко сжимает другой рукой выступающую часть бедра, и теряет голову от того, как брат медленно насаживается на его пальцы, жмурясь от охватившего его наслаждения и чувства жгучего стыда, все еще не смея обнять громовержца в ответ. Все сливается воедино, воины, советники, девы, взметается вихрем, подхватывающим богатые одеяния, гомоном голосов наполняет голову, разрывает изнутри, заставляя глубже проникать пальцами в горячее, податливое, привыкшее к подобным забавам нутро и шептать, забывая обо всем на свете, имя, которое стыдишься произносить наедине с самим собой, содрогаясь, содрогаясь без конца. *** Тор недоуменно огляделся, поднимаясь с жесткой земли. Над Асгардом занимался робкий рассвет, освещая десятки узких окон дворца своими мягкими розоватыми лучами. Громовержец словно очнулся ото сна, душного и желанного, и с недоумением поглядел на свою руку, выпачканную в чем-то белом. На лоб налипли комья земли, правое плечо тоже было грязным - Одинсон отчетливо представил себе, как лежит на животе, запустив руку в штаны, и остервенело водит рукой по члену, думая о своем брате; глупое, пустое, недоброе наваждение отозвалось в груди Тора болью, смешанной с непонятным, тщеславным умиротворением. В данный момент громовержец ясно отдавал себе отчет, что, будь у него такая возможность, он сделал бы с Локи все то же самое, что проделывало с ним же его воспаленное воображение. Разгорающийся рассвет играл бликами на отполированном фиале Фрейевой башни, прогоняя прочь туман и наполняя воздух свежестью и бодростью, непереносимой для Тора, не спавшего целую ночь. Громовержец вернулся во дворец, сторонясь солнечных лучей, и лег на свою холодную после ночи кровать, забываясь беспокойным, неглубоким сном. *** Локи проснулся рано, с первыми лучами солнца. Еще не до конца отпустив юркий хвост сна, Одинсон недоуменно потер влажные глаза и смахнул со щек не совсем высохшие слезы. Ему доводилось плакать во сне и раньше, поэтому юноша лишь пожал плечами и потрясенно впился взглядом во Фригг, неудобно скорчившуюся на краю постели. Локи не помнил, чтобы мать оставалась вчера так долго, но выносить подобное зрелище явно был не в состоянии, полный какого-то игривого, склонного к проделкам настроения. Одинсон соскользнул на пол, подбирая рубашку, поднес ее к лицу, морщась от запаха несвежей ткани, и придирчиво выбрал другую, из тех, что аккуратно висели за массивными створками шкафа. Локи затянул тонкую тесьму на груди и рукавах, попутно обуваясь и позевывая - неприятное ощущение растянутых связок в районе ягодиц не покидало его, вызывая смутные, неприятные ассоциации. Но, взглянув на нелепо спящую мать, он только беззвучно рассмеялся, не в силах преодолеть овладевшее им чувство недоброго превосходства над нею. Одинсон выскользнул в коридор, сжимая в руках маленький свиток с извилистыми строчками рун, и осторожно направился к выходу из дворца, замечая, как от каждого шороха его сердце пропускает удар, полное неясного, сладкого томления. Он думал о Свадильфари, пересекая широкий, залитый солнцем двор, и не заметил Тора, плетущегося на дрожащих ногах в обратном направлении. Оба брата были так захвачены своими мыслями, что благополучно пропустили друг друга, один - спеша забыться, а другой - желая найти покой. Рассвет разгорелся в полную силу, нагревая крыши домов и ложась на плиты мостовых, когда Локи приоткрыл дверь полутемной конюшни, и замер, скованный, дрожащий, улыбающийся одной из своих самых жестоких ухмылок.