Поля погребальных урн

Ныне отжившие свой век жители Застывших полей когда-то говорили: "Магия становится погибелью тебе и роду твоему, если не ведет к постижению законов мироздания". Для этих суровых созданий колдовство было гораздо большим, нежели простой набор фокусов, пригодных для площадных развлечений - в силах, которые наполняли их могучие тела, была древняя мощь, способная с легкостью разорвать дерзнувшего употребить ее иначе, не так, как того требует ее истинная природа. Маги Полей владели всем, чем только можно было владеть: они могли повернуть вспять облака и заставить ветер мчаться в обратном направлении, могли управлять огнем и водой, живыми существами, меняя их природу и подчиняя их своим целям, могли создавать свои копии, столь же плотные, как и бесчувственные. Ваны владели даром вызывать умерших, вопрошая их о будущем и прошлом, знали древние языки давно ушедших племен, могли принимать любую форму и разить любым оружием - но нечто неоценимое им приходилось отдавать взамен. Достаточно было одного взгляда мага Застывших Полей, чтобы земля задрожала, а вода в реке покрылась рябью - и тогда они говорили, что придет время, и мир будет содрогаться от мучений одного бога, проклятого богами и всеми девятью мирами; и тогда они умолкали, лица их суровели, а жесткая складка ложилась между бровей. *** Локи было страшно. Он точно знал, что происходит с хрупким, пусть и асовым, телом, когда оно впускает в себя материализующиеся слова заклинания - ничто в этой древней магии не могло происходить без боли, парализующей и, казалось, длящейся вечно. Одинсон шагнул внутрь помещения конюшни, сжав губы и бросая несмелый взгляд на мирно стоящего в углу коня. - Свадильфари. Это я, - нелепо произнес Локи, едва узнавая свой голос и сжимая во влажных ладонях кусок пергамена. Конь дернул головой; под его шкурой перекатывались тяжелые, крепкие мышцы, а ноздри раздувались от любопытства, с которым он втягивал незнакомый запах. Локи поздно сообразил, что думает о Свадильфари со все нарастающим возбуждением, чем вызывает нездоровый интерес животного - тот тихо фыркнул и окинул Одинсона внимательным взглядом. У юноши дрожали ноги, и в паху все горело и ныло, словно он уже подставлялся тому, к кому испытывал такое противоестественное влечение, граничащее с безумием. Локи, как зачарованный, стянул через голову рубашку, справедливо полагая, что после его действий от нее ничего не останется, и снял штаны, отбрасывая их в сторону и оставаясь совершенно обнаженным и беззащитным перед тревожно молчаливым и неподвижным Свадильфари. - Vuulumare, - едва слышно прошептал Локи, чувствуя, как его охватывает боль, едва переносимая, жгучая, тянущая боль, поднимается с колен на бедра, перекидывается на талию и плечи, срывает с него кожу, взревев, несется по венам, захватывая в свой эфемерный плен оба глаза, и, наконец, добираясь до головы. Одинсон сначала тихо охнул, потом сжался, побледнел, застонав, и рухнул на колени, издавая все более громкие и жуткие звуки, вплоть до всхрипов и визгов - его голова безвольно откинулась назад, болтаясь на словно перебитой шее, а глаза слезились, опухали и плохо различали, что происходит вокруг. Сквозь агонию Локи осознавал, что он делает, и упорно желал продолжения, не допуская и мысли о том, чтобы взмолиться о пощаде или прекратить этот чудовищный процесс - а боль все усиливалась, уколов в самое сердце едва различимой иглой, хрустнув костями и пройдясь ударами по деформированным пальцам. Свадильфари с тревогой поднял голову, топчась на месте, и вдруг решительно направился к своему "гостю", издав тихое, участливое ржание. Конь ткнулся мордой в покрытую испариной шею невесть откуда появившейся гнедой кобылы, вновь втягивая ноздрями такой манящий, приглашающий запах. Локи выкарабкался из душного обморока, захотев убрать упавшие на лицо волосы, но смог лишь нелепо дернуть своими новыми, непривычными ногами, ноющими от недавно пережитой боли. На Одинсона обрушились тысячи и тысячи запахов, ароматов, оттенков, звуков и шорохов, настолько ошеломляюще громких и настойчивых, что он в испуге вскочил на ноги, тут же чуть не упав обратно. Душистое сено распространяло по всему помещению умиротворяющий запах сухой травы, деревянные стены конюшни пахли стружкой, чужими руками и потом с боков коней, а металл был резким и неприятным, будто смазанным чем-то неподходящим и неуместным. Свадильфари повел головой, встряхнул спутанной гривой и посмотрел на Локи немигающим взглядом, нетерпеливо переставляя свои сильные ноги и втягивая воздух влажными ноздрями. Одинсон отчетливо ощутил исходящий от коня запах самца, готового наброситься на свою слабую жертву - то был агрессивный, привлекательный аромат конского пота и конского теплого тела. Свадильфари толкнул Локи мордой в бок, словно прося подвинуться, и маг, неожиданно для себя, развернулся спиной, опуская голову и почти касаясь носом земли. Одинсон хотел бы застонать, выгнуться, как того требовало ноющее тело, но мог только тихо всхрапывать и подаваться назад, в надежде, что Свадильфари поймет его правильно. Душный, сладкий полумрак конюшни скрадывал все резкие движения, заставляя звуки быть более приглушенными, а тени - более плотными, отчего крупное, тяжелое тело коня плавно и неторопливо накрыло дрожащего Локи, проникая в самое нутро его пульсирующей, жадной плоти. Свадильфари заржал, растягивая сжатое отверстие кобылы своим огромным, сочащимся смазкой членом, и Одинсон дернулся, подставляясь и закидывая голову. Конь был таким грубым, таким...непохожим на Тора, словно у Локи было право сравнивать этих двоих. Отдаваясь Свадильфари, подчиняясь его движениям, чувствуя себя зависимым, униженным, ведомым, Одинсон испытывал невероятное возбуждение, подкрепленное всхрапами, шорохами и тем характерным хлюпающим звуком, от которого он терял последние остатки разума. Весь низ живота и само отверстие жгло, как огнем, тянуло и болело, но Свадильфари лишь ускорял темп, буквально вбивая размякшего Локи в землю, и, наконец, кончая в него. Одинсон, запертый внутри чужого тела, смог лишь беззвучно закричать, падая на колени и думая о еще почти четырех часах вынужденного, обязательного нахождения в ненавистной форме - и тут что-то пошло не так сразу по нескольким причинам. Первым, и самым пугающим было то, что Локи с легким хлопком вернулся в свое хрупкое, изможденное тело, не успев сориентироваться и едва совладав с сильным головокружением. Он глупо и жалко прикрыл руками пах, ощущая внутри себя сперму Свадильфари, словно нехотя покидающую его тело - на какое-то мгновение Локи отчетливо мнил себя животным, все той же, обезумевшей от похоти кобылой, хотя тело уже возвратило ему его пальцы, скулы, выступающие ребра и тонкие ноги, мелко дрожащие от холода и напряжения. Что-то густое, свернувшееся клубком внизу живота, немилосердно давило на внутренности, заставляя Одинсона жалобно, почти умоляюще всхлипывать, моргая совершенно сухими глазами. Второе событие случилось в ту же минуту - в двери конюшни просунулось неразличимое в полумраке лицо, и человек за дверью ошарашенно помедлил, затем, не колеблясь, с силой захлопнув дверь с наружной стороны. Непрошенные, приглушенные, возмущенные голоса отзывались в наполненной болью голове Локи, словно удары. - Вы не знаете, что коней из Ванахейма не следует будить, если они спят? - дерзко говорил чей-то юный, звонкий голос. - По-моему, он врет, Тор, - басил второй, явно прорываясь к дверям. - Если вы так жаждете быть растоптанным насмерть, извольте, а я тогда уйду куда подальше, - совладав с собой, воскликнул тот же юноша, явно выдерживая драматическую паузу. - Пойдемте, друзья, я склонен верить своим людям, - с легким, едва уловимым оттенком пренебрежения подытожил Тор, вызывая в Локи новую волну безудержной, нервной дрожи. Свадильфари и в самом деле улегся на теплое сено, прикрывая глаза и не издав не звука, будто понимал, что происходит. Одинсон отполз в дальний угол, зарываясь в пожухлую траву и хватая воздух пересохшими губами. Голоса стихли, влекомые очередным визитом на поля тренировок, и уютный, полный солнца мирок, постепенно излечивал чисто физические раны Локи, одарив его также и душевным покоем. Юноша забылся глубоким сном, тонкий, изломанный, раскрасневшийся и даже двигающийся как-то по-новому, будто полный иным, непривычным естеством. Пробудившись ближе к вечеру, Локи обнаружил рядом с собой кувшин ледяной воды, мучные сладкие лепешки, одно яблоко Идун и чистую рубашку, явно не подходящую ему по размеру и рассчитанную на юношу покрупнее - морщась от боли в животе, Одинсон натянул ее на закоченевшее тело и только сейчас заметил кровь, засохшую на внутренней стороне бедер - тонкую, темную, ломкую корочку.