Поля погребальных урн

Книги он все-таки крал. Под определение "кражи" у невозмутимого Гудреда подпадало многое, в том числе и факт того, что книги лежали у Локи в покоях по нескольку лет, нераскрытые, покинутые, покрывшиеся пылью - Одинсон просто не успевал прочитать их все, тем не менее, с каким-то непонятным упорством продолжая уносить к себе тяжелые фолианты, сгибаясь под их тяжестью. Ночью все приобретало свои призрачные очертания, размытыми контурами напоминая диковинных зверей, птиц и неведомых существ, которые, как полагали многие асы, обитали на просторах Внеземель - Утгарда. Хлопали крыльями тени, стелющиеся у ног, а вязкую, плотную тишину изредка прорезал резкий, металлический лязг, гулко отдававшийся под сводами коридоров - это стража, задремав, клонила голову, защищенную шлемом, на свое грозное копье. В светильниках дотлевали последние угли, лишь слегка мерцая в полумраке, словно специально созданные для того, чтобы породить как можно больше иллюзорных отсветов на вогнутых стенах. Локи мог поклясться, что слышал, как где-то капает вода, хотя вот уже больше месяца Асгард не видел ни одного дождя. Ночь неотступно брала свое, испытывая тех, кто решился нарушить покой темных, погруженных в сон дворцовых помещений. Пока Одинсон добирался до библиотеки, шаги с каждой минутой давались ему все труднее, будто он шагал по щиколотку в мокром песке; живот сводило тянущей болью, между ягодиц осталась одна сплошная рана, едва успевшая затянуться и перестать кровоточить, но Локи неутомимо гнала по недружелюбным коридорам одна навязчивая мысль, один вопрос, не дававший ему покоя - что же пошло не так, что случилось с таким проверенным заклинанием трансформации? Чисто практическая сторона, с которой Одинсон подходил к возникшей ситуации, позволяла ему не думать, не начинать осмысливать то, что он совершил, не знать причины своего поступка и не позволить себе беспощадно докопаться до какой-нибудь грязной, непривлекательной истины. Локи жаждал найти книги о ванахеймовских Полях и понять, в чем суть его провала, который стал еще одним звеном в череде неудач, обид, горестей, покрывавших его жизнь гнойными струпьями. Одинсон весь побледнел от очередной вспышки боли, замедляя шаг и кутаясь в послушные ему тени - так, незамеченным, прошел он долгий путь от своих дверей до входа в библиотеку. Локи привык чувствовать себя слабым, неспособным поднять руку на воина, бессильным в настоящем сражении и бесполезным в рукопашной схватке, но немощь, овладевшая им с прошлой недели, была иной, всепоглощающей, неотступной, словно Локи не просто ошибся в расчетах, а разом лишился всех своих сил. Одинсон раз за разом бездумно сжимал и разжимал пальцы, глядя на их дрожащие очертания, и в голове его всплывали сумбурные образы Свадильфари, запахи, неуловимые для большинства существ, всхрапы и душный мрак конюшен, одновременно прекрасный и отталкивающий. Локи чувствовал, как что-то меняется в нем самом, заменяя ненависть насмешкой, боль - ожиданием следующей боли, а обиду - холодным, спокойным, неизменным ощущением тяжести в груди, вознамерившимся остаться там навечно; менялось все: глаза, руки, покрытые выступающими венами, бедра, ставшие округлыми и немного женственными, даже волосы стали гуще и послушнее. Изнутри же Одинсон был пуст, мертв, как опустошенный кубок, как пустая бутыль, как выеденное яйцо, и только непонятное ощущение, давившее на ребра, не давало ему рассыпаться тут же, на полу, пеплом, словно развеянном не дрогнувшей рукой из погребальной урны. *** Книги Ванахейма писались не так, как асгардские, отличаясь от них всем, чем только можно. Взяв в руки какой-нибудь тяжелый том, любой ван знал, что книга эта служит важному, священному делу, потому что изготовить ее было высшим искусством. Страницы, на которые ложились витиеватые буквы, делались из сшитых вручную кусков пергамена, который в свою очередь был результатом кропотливых трудов ванахеймских женщин. Кожа каждого существа обладала своими свойствами, и использовалась в зависимости от них - на узких полосах рыбьего пергамена хранились позабытые напевы древних, в козьи шкуры заворачивали предания и сказания о войнах и походах, а самые ценные и редкие, конские шкуры, служили для записи магических формул, слов, заклинаний, рецептов и многого другого, что сохранялось испокон веков в нетронутом состоянии, уже после того, как асы и ваны заключили взаимовыгодный мир. Локи с детства стремился к изучению письменности, казавшейся ему сложным, прекрасным миром, заключенным в незамысловатых росчерках пера на желтоватом свитке. Даже ребенком, он раскрывал незнакомые, непонятные ему книги и просто разглядывал скорое письмо цвергов, предельно простое, но загадочное йотунхеймское, витиеватое и прихотливое ванахеймское, путался в видах написания букв, в их многообразии, и просиживал допоздна в библиотеке. Потом, обычно, приходил Тор, спрашивал шутливо, что брат поделывает один в такое позднее время, и оставался рядом - слушать сбивчивые рассказы Локи о тех тайнах, что он успел углядеть на страницах книг и в строчках свитков, смеяться и удивляться вместе с братом, и, в конце концов, уносить его, заснувшего, к себе в покои. Один впоследствии не раз замечал энтузиазм Тора в обсуждении вещей, не свойственных для его отвлекающегося ума - громовержец рассуждал о взаимоотношениях народов, о поэзии, или о том, что мидгардцы привыкли бояться асов и поклоняться им; Всеотец точно знал, откуда Тор берет все свои идеи, полные подчас недобрых выводов. Вот и сейчас Одинсон стоял, зажав подмышками пять свитков и сжимая в руке небольшую книгу - перед глазами отчетливо возник брат, еще не достигший совершеннолетия, весело тянущий за руку своего упирающегося Локи прочь из библиотеки, склоняя к бегу по цветущим асгардским садам, или упрашивая помочь ему донести до своих покоев яблоки, которыми щедро одарила его Идун. Наверное, он должен был почувствовать укол боли, грусти, хоть что-нибудь, но кроме хорошо пропитавшей все его существо неприязни, Локи ничего не ощутил. Одинсон просто, беспристрастно, искренне и хладнокровно желал этому неприятному ему асу смерти, не понимая, что в этом может быть такого уж неправильного - желать кому-либо смерти. И в животе снова вспыхнула боль. *** В покоях Ньерда было темно, но сквозь раскрытое окно просачивался едва уловимый свет, отбрасываемый колесницей Мани на застывшие асгардские строения. Сам ван стоял на узком, высоком балконе, вытянутой темной фигурой возвышаясь на фоне бронзово-фиолетового неба - его легкое одеяние, расшитое серебряными нитями и украшенное изображениями ветвей и корней Иггдрасиля, чуть колыхалось от порывов им же созданного ветра - Ньерд вытягивал вперед округлую ладонь с женственными ногтями и словно гладил подвластную ему стихию, рассеянно смотря вдаль, на спящие горы. Голос Локи вывел его из задумчивости. Ван не успел почувствовать удивление или раздражение, вызванное столь бесцеремонным визитом; он лишь развернулся, прищурив глаза, и наблюдая, как Локи одним щелчком пальцев заставляет светильники в комнате вспыхнуть холодным голубоватым пламенем. Ньерд улыбнулся, кивком выражая свое восхищение, и знаком пригласил гостя сесть - но Локи остался стоять у окна, серьезный, собранный, с затаившейся в уголках глаз сухой насмешкой. -Чем я обязан такому визиту? - мягко прошелестел ван, садясь на узкий кованый стул и сцепляя пальцы в замок. Локи засуетился, доставая из-за спины небольшой свиток, судя по состоянию, очень древний, чуть ли не рассыпающийся в руках. Ньерд рассматривал посетителя с недоумением и хорошо скрываемой неприязнью, которая лишь усилилась при виде такого важного вану предмета, сделанного в Ванахейме многие и многие тысячелетия назад. Ньерду было неприятно, что свитка касаются руки Локи. -Пожалуйста, помоги мне, - только и сказал Одинсон, поджимая губы и подавляя в себе волну неуместного стыда. Он протянул вану свиток, пряча глаза и попутно осматривая пышно украшенные покои, полные старинных вещей, дорогих тканей, сосудов с благовониями, которыми хозяин чертога не уставал натирать свое ухоженное тело. -Объясни, - попросил Локи, заметив, как пальцы вана чересчур быстро схватили свиток, а он сам подобрался, теряя свою вечную невозмутимость и расслабленность. Ньерд впился глазами в открывшиеся перед ним письмена, нанесенные умелой, быстрой рукой, и сам не поверил тому, что увидел. -Ты хочешь знать то, что здесь написано? - довольно нелепо спросил он у Локи, внимательно рассматривая застывшее лицо гостя. - Или ты знаешь, но не понимаешь? Одинсон шумно втянул воздух, со стороны представив всю абсурдность ситуации, и едва заметно улыбнулся на вопросы Ньерда. -Объясни, - с нажимом, во второй раз попросил он, решившись и присев напротив вана, не отводя от его лица внимательного немигающего взгляда. И Ньерд рассказал Локи все, что знал, удивляясь своей откровенности, но, тем не менее, хорошо понимая, что последует за этой короткой, но веской просьбой, и какова будет плата за его откровенность. Он рассказал ему про природу ванахеймских коней, про их отличие от всех прочих пород в любом из девяти миров, он разъяснил ему особенности магических заклинаний, призванных трансформировать одно тело в другое. Ньерд упомянул о своенравии вановской магии, о ее силе и о том, как она сама выбирает, в какую сторону движется и чем довольствуется. Его слова восхищали Локи, как его восхищало все неизведанное, темное и недоброе. Ньерд сравнил древнее искусство Застывших полей с ненасытным животным, напитав которое, получаешь над ним призрачную, обманчивую власть, но Локи слушал слова вана вполуха, весь захваченный своими мыслями, все более тревожными и волнующими. Голубоватое пламя светильников то вспыхивало, то гасло, освещая две напряженные, сосредоточенные фигуры, сидящие на фоне окна друг напротив друга. -Была и в мидгардских свитках - которые ты мне не принес, либо от недоверия, либо от убеждения, что вану гоже объяснять лишь рукописи Ванахейма - упомянута одна схожая сила, которую мы называем магией; со стремлением людей вкладывать во все вещи и понятия личностный смысл, эта их сила приобрела вид "бога". Бог этот почитается людьми как любовь во всех ее проявлениях, и в неких свитках назван плодом бедности и богатства, не красивым, но и не безобразным, благодаря одному из родителей - язвительным, грубым, бездомным и гонимым; благодаря другому своему родителю считается он искусным ловцом, непрестанно строящим козни, жаждущим разумности и достигающим ее; он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист. Мидгардцы прозорливы, хоть и не владеют сами тем, о чем говорят, поэтому мои прошлые слова в точности могут объяснить тебе саму природу жителей Застывших Полей, каждый из которых соответствовал описанию этого "бога" людей. Локи знал, о чем именно говорит Ньерд, но теперь по-новому воспринял эти слова, давно прочитанные и позабытые. Он притих, глядя в пол своими помутневшими глазами и в каждой фразе вана слышал отголоски чего-то родного, близкого ему и столь же непонятного, как и раньше. - Откуда ты такой взялся? - будто сам себя спросил Ньерд, приподнимая за подбородок голову Локи и вглядываясь в него. Теперь ван не испытывал того презрения, неизменно посещавшего его при виде младшего Одинсона - лишь любопытство и тревога шевельнулись в нем от взгляда этих глаз, в глубине которых разгорались и затухали едва уловимые язычки пламени. Ньерд видел перед собой самого настоящего Повелителя Огня, наконец возмужавшего настолько, чтобы совладать с овладевшей им силой. - Если я попрошу отца послать меня в Ванахейм, ты поддержишь меня? - лукаво спросил Локи, наклонив голову к плечу и прищурив глаза. - Да, - тихо ответил Ньерд, без намека на ложь, но затем бесстрастно добавил, - только если ты пообещаешь мне никогда не видеть свое будущее дитя с момента его рождения. Я позабочусь о нем. Спина стремительно удаляющегося Локи и внезапно погасшие голубоватые светильники были ему красноречивым ответом, сулящим тот самый результат, на который так рассчитывал асгардский заложник. Эйлейв бесшумно появился в покоях, склонив голову и ожидая дальнейших указаний, слишком хорошо знавший, как именно Ньерду удалось сделать столь неприятный для Локи вывод.