Поля погребальных урн

Кровать была смята, подушки сбиты на сторону, покрывала, небрежно скомканные, сползли на пол. Тор, не открывая слипшихся со сна глаз, нашарил рукой теплое тело рядом с собой, и требовательно потянул его на себя, проклиная утреннее возбуждение, не думавшее отступать. Сквозь веки громовержец мог видеть лишь приглушенный красноватый свет, получавшийся таким от горячих солнечных лучей, освещавших лицо и часть тела. Женщина завозилась, нехотя приподнимаясь на локтях и щекоча Тора своими волосами – Одинсон бесцеремонно положил руки ей на талию, и, не открывая глаз, посадил на себя верхом, вынуждая опуститься на свой возбужденный член. Партнерша лишь слабо застонала, упираясь своими ручками в широкую грудь громовержца и чуть царапая его ногтями. Тор, лишивший себя возможности видеть лицо девы, тонул в тактильных ощущениях, запахах и звуках, сосредотачиваясь на плавных движениях и запрокидывая мощную шею с выступающим кадыком. Через пару минут он достиг разрядки, кончая в податливое лоно женщины и мягко сталкивая ее обратно на подушки; дева сама едва осознавала спросонья, что только что произошло. - Иди, иди, мать будет искать тебя, - сонно пробормотал Тор, закидывая руки за голову и явно намереваясь спать дальше. Он вряд ли слышал, как его «гостья» подобрала одежды, торопливо натянула их на свое теплое ото сна тело и покинула покои царского сына – сквозь вновь навалившуюся дрему пробивалась одна маленькая, тревожная, назойливая мысль. Она подсказывала Тору, что, открой громовержец глаза, он не вынес бы лицо женщины вместо лица Локи. *** Палящее солнце накрыло Асгард душным колпаком, казалось, пробираясь своими вездесущими лучами абсолютно в любую щель; от него можно было укрыться лишь в помещении, страдая от недостатка свежего воздуха. Асы толпами стекались к двум рекам, огибающим город с двух сторон, чтобы с истинным удовольствием нырнуть в прохладную воду, с брызгами пробежаться вдоль берега, лечь на теплый, прогретый песок и с наслаждением закрыть глаза. Всеотец, пряча улыбку, выходил на балкон, провожая глазами бегущих наперегонки детей; шумные компании асгардских воинов располагались в тени деревьев, обмениваясь вялыми шутками и обсуждая что-нибудь интересное и незначительное. Опустел сам дворец, неспособный удержать асов в своих величественных стенах в такой день, опустели и прилегающие к нему территории: сады, тренировочные площадки, конюшни, пристройки, хранилища и многие другие сооружения. Локи решительно стащил рубашку с взмокшего тела – ткань липла к коже и неимоверно досаждала ему. Одинсон стянул волосы в хвост тонкой нитью, так, что только самые короткие прядки падали ему на лицо, и задумчиво провел ладонями по белеющей на солнце, непривычной к свету коже живота. На безлюдном поле маячили мишени, кое-где лежали сломанные Тором во время тренировок подпорки. Локи нагнулся, подставляя спину жадным лучам, и цепко перехватил поближе к середине свое боевое копье – оно едва уловимо завибрировало в ответ на почти нежное прикосновение. Боль в животе, иногда возвращавшаяся к Одинсону, на этот раз пришла неожиданно, прошив все тело от копчика до солнечного сплетения, не давая вздохнуть. Локи опустился на одно колено, жадно хватая губами сухой воздух и все крепче сжимая древко копья; наконец, боль ушла, так же внезапно, как и появилась, оставив после себя необъяснимое жгучее нетерпение. Удар. Удар. Еще удар, подкрепленный слабым импульсом, заставившим копье со свистом вернуться к своему хозяину. Локи широко улыбнулся, изгибаясь в пояснице, скалясь в безоблачное небо и наслаждаясь тем, что так быстро овладел хваленым умением Тора ловить ладонью рукоять молота. Локи взмахнул рукой, подаваясь вперед всем корпусом и легко прокручиваясь вокруг своей оси, чтобы поразить мишень, находившуюся за его спиной. Локи рассмеялся – непонятно было, злой ли это смех, недобрый ли, или, напротив, восхищенный и радостный. А копье без промаха разило одну мишень за другой, острым наконечником пронзая самый центр нарисованного круга, дерзко раня воздух своим тонким, металлическим телом, и, покорное, возвращалось к своему хозяину, покрытому крупными каплями пота. Волосы у Локи намокли, потяжелели, свиваясь крупными кольцами у шеи, хлестали его по лицу – нить, связывающая пряди порвалась, и голова неразборчивым темным пятном выделялись на фоне коричневато-бежевого поля для тренировок. *** Тор, наконец поднявшись с постели, привычно потянулся и оделся, избегая думать о чем-либо более волнующем, чем предстоящая тренировка. Смутно припоминая слова отца о каком-то Утгарде, громовержец счел нелишним хотя бы полдня посшибать мишени и заодно подумать – благо, что во время тренировок мысли приходили ясные, четкие и разумные. К своему нынешнему возрасту Одинсон возмужал настолько, что почти сравнялся в силе с братьями своего отца: Тор мог без лишней скромности продемонстрировать, как играют под загорелой, покрытой золотистыми волосками коже, железные мускулы. Голубоватые глаза громовержца были чуть более светлыми и водянистыми, чем того можно было ожидать от аса, считавшегося образцом отваги и солнечной, яростной силы, а в его голосе изредка проскальзывала едва уловимая безвольная хрипотца. *** Об Утгарде среди асов ходили различные слухи, то отдававшие боязливым любопытством, то являвшиеся результатом бахвальства воинов, рассказывавших о своих походах во Внеземли с преувеличенным описанием всех богатств и диковин, что хранила древняя земля Утгарда. Веселый Свейн, приятель Тора, утверждал, что побывал в той стороне, победив в бою сотню вооруженных воинов, одетых в доспехи из панцирей огромных рыб. Посмеиваясь, он рассказывал о безлюдных равнинах, потрескавшихся от сухости и палящих лучей солнца, о громадных животных, на лапах у которых словно росли острые кинжалы, а зубы были длиной и толщиной в руку. Все друзья громовержца забавлялись, наблюдая, как неуклюжий Свейн изображает грозный рык этих тварей, но не могли отделаться от ощущения, что Утгард совершенно не таков, каким его описывают «очевидцы». Он был неизвестным, манящим, и таким же темным и непредсказуемым, как та самая бездна, что вглядывается в тебя в ответ. Локи знал о Внеземлях с самого детства, сразу решив, что они станут последним местом, куда он мог бы пойти – книги, обойденные вниманием старшего брата, были прочитаны младшим от корки до корки, и будущий бог огня не упустил ничего из скупых, но емких описаний Утгарда: темный, двойственный, непостижимый, холодный. Локи, в отличие от Свейна, знал, что Внеземли имеют конец, не такой четкий, как Асгард, но все же имеют. С одной стороны этот край прилегал к Идавелль-полю, близкому стране асов, другая сторона, как полагают, могла граничить с Ванахеймскими окраинами, низкими и массивными Эйнаровыми горами; с третьей стороны край Утгарда обрывался вниз, в темную бездну, мрачным водопадом, иссиня-черные воды которого с грохотом и воем обрушивались на кромку суши всем своим весом, чтобы затем исчезнуть в ином, недоступном мире; четвертый край Внеземель тонул во мраке. Не наделенные выразительностью рисунки Гудреда были тем правдоподобнее, что Локи точно знал, мог поклясться чем угодно – этот молчаливый ас был в том месте, и знал то, что изображает. Младший Одинсон нередко рассказывал брату о своих открытиях, поэтому Тор мог сказать пару слов о Утгарде, дополнив их поверхностным враньем Свейна и своими собственными домыслами, делавшими Внеземли в его глазах похожими на безлюдную ненасытную местность, которую следует тщательно избегать. Мечтая о подвигах, еще ребенком, громовержец, конечно, не мог не помыслить о триумфальном завоевании далеких краев и стран – он выхватывал у наставника свой деревянный меч и нападал с ним на Локи, заставляя того представляться жителем Ванахейма, Утгарда, Йотунхейма или еще какого-нибудь края, и побуждая «врага» сдаться. Младший Одинсон сдавался, поднимая руки над головой и насмешливо улыбаясь, чтобы не выглядеть таким беззащитным перед разошедшимся, буйным Тором, весело улыбающимся в яркое небо. *** Глубоко задумавшись, громовержец не заметил, как дошел до тренировочного поля. Его привыкшее к нагрузкам и солнцу тело оставалось сухим, гладким и полным сил, словно только и ждущее сигнала к началу боя. Тор привычным жестом ухватил молот за рукоять и поднял глаза, собираясь выйти из полумрака навеса и хорошенько размяться – но взгляд его очень некстати мазнул по непростительно гибкому телу брата, который стоял вполоборота, целясь в мишень тонким, острым копьем. Громовержец замер, наблюдая, как скользкое и блестящее от пота тело Локи будто танцует по залитой солнцем площадке: одно за другим следовали изящные, отточенные движения, и копье летело прямо в цель, посланное уверенной рукой. Тор не мог удержаться от чисто профессиональной оценки действий брата, с легким недоумением и досадой отмечая возросшую в Локи силу, ловкость и самоуверенность, непонятно откуда взявшиеся в шестнадцатилетнем юнце. Бог Огня повел рукой, заставляя древко покорно лечь к себе в ладонь, и неожиданно сделал абсолютно женское движение – откинул голову, тряхнув волосами, и провел рукой по бедру, оправляя складки несуществующего платья. Громовержец, как завороженный, вышел из-под навеса, чувствуя, как отчаянно колотится сердце, полное то ли боли, то ли нежности, то ли прежнего, грязного ощущения, побуждавшего Тора в своих мечтах разводить Локи ноги коленом, гладить пальцами раскрасневшееся колечко мышц, сцеловывать капли пота у виска и грубо брать, не обращая внимания на рваные всхлипы. Одинсон откинул со лба чуть отросшие волосы, собираясь назвать брата по имени и обратить на себя его внимание, но тут Локи сам обернулся, вздрагивая и подбираясь, словно перед прыжком. Его губы растянулись в издевательской улыбке, чтобы Тор не заметил побелевших ноздрей и полных бешенства глаз, а уже в следующую секунду дерзкое копье пробило кожу на плече, раздробило кость и вошло глубоко, заставив ошеломленного громовержца тихо вскрикнуть. Локи рассмеялся; он запрокинул голову, выставляя напоказ тонкую шею, и зашелся в безудержном смехе, звонком и насмешливом, словно полубезумном. Плечо громовержца вспыхнуло болью, он ухватил рукой древко, одним резким движением выдергивая наконечник, весь измазанный в крови, и чувствуя, как что-то теплое течет по руке, капая на песок. Смех брата невыносимо резал слух, выводил из себя и, вкупе с все нарастающей болью, делал действия Тора с каждой секундой все более непредсказуемыми и опасными. Здоровой рукой громовержец схватил молот, ловя рассвирепевшим и полным боли взглядом вздрагивающее тело Локи. - Смотри-ка, я впервые…вижу твою…кровь, - давясь смехом, еле выговорил младший Одинсон, скрестив руки на животе и согнувшись от непонятного Тору спазма. Взбешенный молот, брошенный бесстыдной рукой, со свистом прорезал горячий воздух, буквально выскользнув из ладони громовержца, и с хрустом врезался в колени Локи – тишина, последовавшая за этим, была подобна смерти. Бог Огня побелел, совершенно безумными от боли глазами впиваясь в Тора, и осел на землю, царапая поверхность площадки ногтями. Спина Локи вздрагивала, словно от ударов, а из горла вырвался лишь слабый хрип, такой же жалкий, как и сама фигурка юноши, ноги которого были изломаны под неестественным углом, как у куклы. Громовержец медленно, словно во сне, подошел к брату, опустился на колени, грубыми пальцами касаясь взмокшей поясницы, и потерянно, беспомощно, отчаянно вскрикнул: «Локи!», тупо осматривая окровавленные тонкие ноги с белеющими между бесформенным месивом костями. Над полем для тренировок, как стервятник, зависла густая, гнетущая тишина. *** Под палящим солнцем, накрывшим Асгард духотой, словно колпаком, по опустевшим полям и садам Тор нес на руках Локи, поспешно направляясь к дворцу, до дрожи боясь опоздать хотя бы на одну минуту. Ньерд, с балкона завидевший безвольно обмякшую фигуру Локи, улыбнулся чересчур радостно, дивясь такому быстрому исполнению своего плана. «Тор сам нам помогает; вот уж с какой стороны я не ждал добра, так это отсюда», - рассеянно подумал ван, заходя в прохладную тень покоев и облачаясь в более церемониальную одежду, чтобы спуститься вниз. Он думал о том, что неплохо бы позвать Эйлейва, для ежедневного омовения ног ароматной водой, однако тот куда-то запропастился, вероятно, решивший, как и все асы, провести день на берегу одной из рек. Гнетущая тишина, не покинувшая поля для тренировок и после безумной выходки Тора, была музыкой для ушей юноши, медленно поднявшего копье и сомкнувшего пальцы на том самом месте, где некогда его сжимала ладонь Локи. Эйлейв опустился на одно колено, зачерпывая рукой горсть окровавленного песка и чувствуя, как теплая, густая, бурая жидкость окрашивает его пальцы в цвет, достойный самого рьяного поклонения – вмиг прежний застарелый гнев и неизменная грусть отразились в его глазах.