Поля погребальных урн

Это происходит постепенно, настолько медленно, что само время словно застывает, затянутое хмурой пеленой. Сначала, на чистое, светлое небо, словно падает исполинская тень. Она протягивается до самого горизонта, накрывая собой поля, равнины, синеватые громады затерянных в холмах замков, и все вокруг тает, растворяется, теряет контуры и превращается в размытые силуэты, словно внезапно обессилев. Тень эта разрастается, сгущаясь, превращается в клочковатые облака, тяжелые и мрачные, воровато ползущие по небу - и земля, взволнованная и встревоженная, отвечает на эту дерзость шелестом трав, взметенных порывами неугомонного ветра. Боги, поднимая глаза на зарождающуюся бурю, прикрывают глаза ладонью и спешат в свои дома, а над их головами глухо ворчит и клокочет будущий ураган. Затем свет словно оставляет землю, скрытый все более плотными, густыми облаками, которые разбухают и разрастаются, подбодренные обманчиво душной тишиной, зависшей над Полями - она манит, успокаивает и дурманит, позволяя зародышу бури осмелеть и глянуть сквозь тучи первой несмелой молнией. Изумрудная, синеватая, переходящая в фиолетовый оттенок трава упрямо тянется навстречу той живой массе, что поймала в ловушку некогда светлое небо - и жители тех мест, которые еще не успели уйти в свои дома, завороженно внимают этой прелюдии, полной напряженного молчания. А после этого над Полями, взревев, проносится ветер - и все вмиг взрывается, взметается единым вихрем, травы нагибаются до земли, покорные неугомонным порывам, что так безжалостно их треплют. Ни в какое сравнение этот, сметающий все на своем пути, ветер, не идет с асгардским - здесь присутствует едва уловимое дуновение гибели, скрипящей на зубах. Она пропитывает воздух, взрывая землю, вьется коршуном под тяжелыми тучами, визжит и требует своей, одной ей понятной жертвы, так, как не может ничто иное в этих краях - и душу охватывает тревога, которая сродни страху перед всем первозданным и непонятным, что и боги и люди сознают на протяжении всех веков. Поля, захваченные ураганом, волнуются, будто спина исполинского зверя, разбуженного громким назойливым шумом, и этому нет конца. Ваны крепко запирают двери, разжигают очаги и достают шкуры, чтобы укрыться от ветра, проникающего в малейшую щель - оконные стекла дребезжат, не способные устоять перед первыми раскатами грома, пока что несмелыми, но постепенно набирающими обороты. Те чертоги, что расположены у самых Полей, снаружи обложены исполинскими каменными глыбами, суровыми и непоколебимыми, и только сквозь узкие прорези окон свет тонкой струйкой проникает в темные, сырые покои. У окон скапливаются ваны, влекомые любопытством - они завороженно смотрят на колышущиеся травы, на пригибаемые ветром деревья и на стремительные, грозные, тяжелые тучи, изредка прорываемые тонкими молниями. Безлюдная местность обреченно поддается буре - на самом краю поля, в высоких зарослях густого тростника, стоит едва различимая фигурка. Ветер треплет темный плащ, пытаясь сорвать его с плеч, и ерошит волосы, то бросая их юноше в лицо, то сдувая назад, а его фигура остается все такой же неподвижной; он лишь слегка раскидывает руки и улыбается, запрокинув голову, посреди недоброго, вздорного, разрушительного урагана, выкорчевывающего с корнем вековые деревья. *** Ньерд вел с Дьярви оживленную, язвительную переписку, главной темой которой было врачевание. Оба вана могли похвастаться немалым искусством в этой области, имея за плечами долгие годы обучения в Ванахейме; они также и лечили немало богов на своем веку, будь то времена войн или мира, ведь болезнь царствует в любой эпохе. Год назад, когда Всеотец столкнулся в коридоре со старшим сыном, несущим на руках своего брата, случилось сразу несколько вещей, резко изменивших привычный и размеренный ход жизни во дворце. Встревоженный и печальный Ньерд попросил у Одина принять его; закрывшись в покоях Всеотца, они совещались о чем-то три дня и три ночи, не выходя на трапезу и не принимая послов из других краев. Локи медленно умирал, скованный душным беспамятством; в покоях младшего Одинсона было холодно и сыро, а простыни его все пропитались густой черной кровью, сочащейся из ран. Раз в день некто безмолвный и печальный уносил кровавые ткани, приносил чистые, протирал раны и омывал холодное и бледное тело губкой, смоченной в ароматной воде. Умелые, заботливые руки делали точно то, чему научились когда-то у Ньерда - но Локи, по словам вана, все равно умирал, не способный перенести такие повреждения. Хель уже распахивала свои объятия, и смерть бесшумно подступала к постели Одинсона, но спустя три дня и три ночи Всеотец вышел из своих покоев, словно состарившийся на пару сотен лет. Следом за ним вышел Ньерд, бледный и бесстрастный - он сразу проследовал к себе, по дороге зайдя в покои к Локи, а вечером, на закате, в сопровождении десяти лучших асгардских воинов, Эйлейва и самого вана-советника, колесница, запряженная синегривыми конями, тронулась в путь, увозя младшего Одинсона в Ванахейм, по низинным, туманным путям, в далекий, неизвестный ему край. На Тора обрушилась вся сила и мощь отцовского гнева, но громовержец в ответ не сказал ни слова. Он молча сносил все, что говорил ему Один, молча сложил оружие и пешим пересек весь Асгард, остановившись на самом его краю, где начинался великий и необъятный Железный лес. Деревья росли, подпирая небеса, а в их кронах притаились самые разные твари, вплоть до исполинских воронов, не боявшихся нападать и на асов. В лесу никогда не бывало светло, спутанные ветви не пропускали солнечные лучи, а где-то в глуши, в самой чаще, по слухам был один из проходов в Свартальвхейм, царство темных альвов. Тор пересек опушку, усыпанную жесткими иглами гигантских елей, и вошел в Железный лес, чтобы надолго исчезнуть из асгардских благословенных краев, чтобы не видеть ни клочка земли, напоминавшей ему о Локи. *** Одинсон искренне наслаждался бурей. С утра, до рассвета, за три дня до урагана, дитя в его чреве начало источать невероятную боль, словно разрывая Локи изнутри. Ваны, вечно молчаливые и предупредительные, омыли тело Одинсона и надели на него только длинную, легкую, сшитую из тончайшей материи рубашку. Ньерд уже восемь месяцев как уехал в Асгард, исполняя при Всеотце обязанности советника, но все-таки и заложника - а с младшим Одинсоном остался Дьярви, не настолько успевший проникнуться обычаями асов, и, вследствие этого, еще более загадочный. Этот ван обладал огромными познаниями во врачебном искусстве, поэтому, как только ему доложили о состоянии Локи, Дьярви оставил все свои дела и поспешил закрыть двери покоев своего почетного гостя, оставив внутри лишь Эйлейва, незаменимого в силу своего бессловесного мастерства. Боль, охватившая все тело, завладевала и разумом, побуждая Локи кричать, сквозь полуобморочное состояние, ощущая слезы на своих щеках. Одинсон со злобой почувствовал, как тело его меняется, словно расплавленный воск, принимая нужную ему форму; он крепко стиснул зубы, чтобы ни один постыдный крик больше не огласил его покоев. Дьярви провел по лбу Локи чем-то прохладным и влажным, после чего тот провалился в тяжелое, черное забытье, не зная, что ван аккуратно взял в руки маленький, мокрый комочек, жалобно пищавший от холода и страха, и с удивлением рассмотрел его. Восемь тоненьких ножек неловко распрямились, пытаясь нащупать родное тепло, и невероятный жеребенок вытянул шею, ища губами и носом свою мать. Эйлейв, позабыв про невозмутимость, во все глаза смотрел на только что родившееся существо, которое нелепо дергалось в сильных руках Дьярви, еще толком не почувствовавшее этот новый, незнакомый мир; юноша тихо улыбнулся, ощутив резкое желание выхватить жеребенка из рук вана и сунуть Локи под бок. Сам Одинсон, приняв свою привычную форму, выглядел абсолютно бездыханным, если не считать едва вздымающейся груди; волосы прилипли ко лбу, нос, словно бумажный, заострился, а веки чуть дрожали, подернутые синевой. Дьярви властно взял жеребенка под живот, накрыл куском белой ткани и вынес прочь, оставляя Эйлейва и Локи одних, не заботясь о дальнейшей судьбе своего царственного гостя - он лишь аккуратно прикрыл за собой дверь. Юноша сел на край постели, вглядываясь в измученное лицо, бледное от потерянной крови и пережитой боли. Эйлейв машинально скомкал грязные простыни и заменил их белым, чистым покрывалом, по сравнению с которым тело Локи слегка отливало голубым; он накрыл Одинсона шкурами, всеми, какие смог найти в этих покоях, и попытался уложить их так, чтобы ни один сквозняк не коснулся тела Локи и не потревожил его сон. Юноша сидел, неподвижный и задумчивый, пока не услышал, как Одинсон засопел, сладко потянулся и перевернулся на бок, подтягивая ноги к животу; на его лице, вместо гримасы боли, проявилась спокойная усталость, которую, без сомнения, мог излечить лишь долгий, крепкий, хороший сон. Эйлейв беспомощно провел ладонью по лбу Локи, удивляясь своим дрожащим пальцам, откинул со лба спутанные темные пряди. Он позволил себе провести пальцем по губам Одинсона, чувствуя, как в нем самом что-то переворачивается от выедающей душу жалости и нежности, и затем тихо вышел из покоев, чтобы вернуться позднее. Вернуться не раз, принося то покрывало, то еду, то книгу, и каждый раз натыкаясь на взгляд холодных, затравленных глаз. *** Одинсон искренне наслаждался бурей. В безлюдных Полях, которые он так жаждал увидеть, его душа находила странное успокоение. Когда Локи впервые очнулся после родов, он ощутил пустоту, невосполнимую дыру, которая, словно рана, ныла и кровоточила – но тело все еще было слишком слабым, чтобы бороться с моральными терзаниями. Ваны, как и обещали, унесли ребенка, не дав Локи даже увидеть свое дитя, и Одинсон сознавал бесполезность возможных просьб; Локи просто лежал, иногда дотрагиваясь до своего впалого живота и с удивлением гладя непривычно выступающие кости таза. Тот ас, которого он однажды чуть не задушил, был единственной живой душой, что заходила к нему за эти дни – и Локи даже почти собрался еще раз поиграть с этим юношей, попробовав довести начатое еще в Асгарде до конца, но не смог, поймав себя на странной мысли, что больше хочет запустить пальцы в эти рыжеватые кудри, и дернуть изо всех сил. Одинсон отлично осознавал свое положение – его жизнь теперь была целиком и полностью в руках ванов, и слова, брошенные Ньерду отчасти из-за злобного озорства, отчасти из-за серьезного желания оказаться на Застывших Полях, неожиданно оказались чем-то вроде договора, в буквальном смысле скрепленного кровью. Отстраненность ванов и их непредсказуемость нравилась Локи до дрожи, но Одинсон видел в их глазах то, что видел и в глазах Тора, метнувшего в него свой молот – Локи видел там смерть. Буря ревела, поднимая в воздух столбы песка и пыли, а тонкая фигурка асгардского гостя непоколебимо стояла посреди Полей, впитывая в себя их дух, их неуловимый древний ужас, их мощь, которая дарила спокойствие и уверенность в своих силах. Одинсон чувствовал, как ладони покалывает от нарастающего возбуждения, и с недоумением увидел вспыхнувшую траву, которая тут же почернела, рассыпаясь пеплом у его ног. Ненасытный огонь, повинуясь своему господину, перекинулся на соседние участки Полей, накидываясь на изумрудные, сочные ростки и вмиг сжирая их. Ветер, не сумев погасить разошедшееся пламя, лишь раздувал его, и вскоре все Застывшие Поля оказались объятыми огнем, агонизирующие под рев и свист урагана, и блеск молний. *** Ванахейм безмолвствовал. Над Полями поднимался дымок от сожженных трав, серое небо тяжело нависало над равнинами и реками, а боги не смели выйти из своих чертогов, собираясь у очагов и переговариваясь. Ноги Локи утопали в пепле, и он нагнулся, зачерпнув пальцами черную пыль. Гудред когда-то рассказывал ему, что ваны-колдуны раньше сжигали своих умерших, чтобы поместить пепел в причудливые сосуды и поместить их в особые могилы. Ладони Одинсона все были черными, словно и они сгорели в этом безумии – и Локи улыбнулся, едва заметно, окидывая взглядом безлюдную, выжженную местность. - Поля погребальных урн, - тихо произнес Бог Огня, поклонившись до земли древним богам, некогда ступавшим по этим местам. И земля отозвалась подземным, утробным гулом.