Поля погребальных урн

Локи опустил руки, давая все еще смеявшемуся юноше возможность отступить на шаг. Эйлейв прищурился, так, как он делал всегда, если бывал смущен или растерян - но полуулыбка все равно сияла на его лице, словно Одинсон сейчас сказал ему что-то чрезвычайно приятное. Непривычные для асов низкие потолки и узкие, вытянутые, похожие на щели, окна, смущали их обоих; за стенами гостеприимного чертога самого Дьярви шумел и бесчинствовал ночной ветер, унося пепел с полей и играя с уцелевшими травами. *** Ваны, проявляя характерную для них дипломатичность, ни словом не обмолвились о том, что произошло на месте жилищ древних магов, разве что в Асгард стало писаться в три раза больше писем - сам же Дьярви, посетив своего гостя только однажды, с тех самых пор, молча осмотрел полностью восстановившиеся колени Бога Огня; под благополучно сросшейся костью пролегал едва заметный шрам, словно оставшийся Локи на память о братской любви. Возвращаться в Асгард можно было лишь тогда, когда в Ванахейме закончится период ураганов, продолжавшийся от силы месяца три: к тому же, приближался день совершеннолетия младшего Одинсона, к которому было необходимо начинать готовиться не позже чем за пять месяцев до самого события - таковы были асгардские обычаи. Локи целыми днями блуждал по замку Дьярви, одетый, как подобает вану, в широкое, похожее на плащ одеяние, которое запахивалось на груди и скреплялось с помощью маленьких золотых или серебряных фибул, зачастую имевших форму конской головы - рукава подобного "плаща" были короткими, едва достававшими до локтей, поэтому руки Локи были оплетены широкими полосами ткани, расшитыми орнаментом. Это подобие длинных перчаток заканчивалось у середины ладони, плотно облегая запястья, локти, предплечья, и придавая рукам почти невесомую изящность, граничащую с манерностью. Семнадцатилетний сын Одина с явным удовольствием каждое утро облачался в эти странные одежды и подолгу стоял перед зеркалом, во что-то внимательно вглядываясь. Среди множества залов, из которых состоял замок, один казался средоточием таинственной недосказанности, так свойственный этому народу. Тяжелый каменный потолок, поднимавшийся ввысь сложными, вычурными сводами, был украшен полустертыми рельефами, полными изображений предков нынешних ванов, живших задолго до начала войны. Сами стены этого зала от пола до потолка были увешаны таблицами, маленькими и большими, глиняными и металлическими, прихотливо украшенными и безыскусно простыми - на каждой из них было выведено свое, уникальное слово, написанное на древнем ванахеймском наречии Магов Полей. Дьярви, удовлетворяя любопытство своего гостя, как-то раз пояснил Локи, что эти таблички были собраны в полуразвалившихся жилищах, которые в изобилии можно найти на Застывших Полях - а каждое слово значило имя, присвоенное вану, перешедшему из разряда простого жителя в разряд "teurn" - магов Полей. Приобретение нового имени носило характер полного перерождения - так уходили от проклятий, так испрашивали себе силу, так избегали судьбы. Когда Одинсон прочитал столько вановских книг, что стал понимать их "птичий" язык, таблицы словно ожили, заговорили с Локи на своем, особом наречии, и Бог Огня проводил часы и дни, стоя под массивными сводами и жадно вглядываясь в такие понятные и такие непостижимые знаки. Асгард, далекий, солнечный и ненавистный, стал казаться Одинсону дурным сном, таким, после которого оказываешься в своей постели, покрытый холодным потом. Не то чтобы ваны нравились Локи - напротив, юный Бог Огня питал к ним вполне понятную неприязнь, в некоторые минуты граничащую с бессильной яростью. Одинсон понимал, со всей безысходностью, что его положение, его жизнь и его безопасность зависят теперь от Дьярви, унесшего прочь самое близкое и дорогое Локи существо - страшно было представить, что сказал бы Всеотец, узнай он о том, что его сын выгибался, принимая в себя громадный конский член; а ваны обладали теперь возможностью манипулировать Локи с помощью его неосведомленности и его невоздержанности. Судьба гналась за Одинсоном, как гонится за своей жертвой сокол, неумолимо и неотступно, до того момента, пока острые когти не вонзятся в спину ошеломленной и загнанной добычи. Ему казалось, что слова норн материализуются, воплощаются в жизнь - и Локи недобро, криво и обреченно усмехался им в ответ. *** Губитель волос Сиф чуть наклонил голову к плечу, обходя Эйлейва кругом и машинально проводя рукой по своему округлому бедру. В пытливых глазах Локи затаилась темная, озорная искорка, и отсветы настенных светильников плясали на его лице. -Скажи, тебе нравится в Ванахейме? - тихо спросил Одинсон, преувеличенно серьезно вглядываясь в едва различимый пейзаж за окном. -Нет, - помолчав, ответил юноша, поворачиваясь в сторону своего царственного собеседника и вновь щурясь. -Почему? - неожиданно для самого себя спросил Локи, застывая возле окна в напряженной позе. Одинсон сам не знал, для чего начал этот разговор, но остановиться он не захотел, позволив себе на краткое время сменить личину. -Здесь я не чувствую под ногами землю. Только кости, - подумав, произнес Эйлейв, не удержавшись и махнув рукой в сторону Полей. -А что же, Ванахейм, по-твоему, стоит на костях? -Да, - твердо и глухо ответил юноша, ощущая внезапно накатившую усталость. Ему захотелось немедленно растянуться на прохладном полу и закрыть глаза, только чтобы Локи перестал задавать свои удивительные вопросы. -Это Ньерд сказал тебе об этом? - не унимался Одинсон, тем не менее, продолжая стоять у окна с безразличным лицом. Эйлейв растерянно моргнул, слишком поспешно отвечая на этот недвусмысленный вопрос: -Нет, я понял это по самим ванам. Те, кто живут на месте древних погребальных полей, никогда не убивают своими руками. -А ты когда-нибудь убивал? - стремительно спросил Локи, вскидывая голову и встречаясь глазами с асом. Тот ответил Одинсону кривой усмешкой, за которой попытался скрыть застарелую боль: -Мое имя "Эйлейв". Кинув копье, я бы все равно промахнулся. -Но твое имя значит "оставленный счастьем", а не "лишенный удачи". -Поразить своего врага в самое сердце кажется мне истинным счастьем, - совсем тихо произнес Эйлейв, поражаясь откровенности и неуместности подобного разговора. Локи побледнел, и на какую-то долю секунды в его глазах мелькнуло почти детское выражение растерянности и отчаяния: "враг", бьющий его по лицу, вжимающийся лицом в его дрожащий живот, поднимающий молот, выкрикивающий его имя - смеющееся, близкое, злое, ненавистное ничтожество - возник перед глазами младшего Одинсона. Локи низко опустил голову, шагнув к Эйлейву, и оказался стоящим к нему вплотную, почти такой же высокий, только более стройный и сутулый, чем этот непонятный юный ас. За окном взвыл ветер, скрипя ветвями вековых деревьев и гоня по ночному небу тяжелые облака. -Лжешь, - произнес Локи. - Твое счастье в том, чтобы стонать подо мной, если я того захочу. Бог Огня поднял на Эйлейва глаза, в которых кроме пустоты не было ничего, и улыбнулся. Юноша бесстрастно улыбнулся Локи в ответ, так, словно воины всех девяти миров стояли за его спиной, обнажив мечи; так, словно этого было достаточно - и огонь светильников, взревев, взметнулся до потолка. *** Дьярви поднялся по узкой винтовой лестнице, ведущей из обширной сети подземных комнат прямо в его покои – в руках он нес нечто, аккуратно завернутое в небольшой отрезок черной ткани. То, о чем Ньерд вскользь упоминал еще несколько лет назад, наконец стало вполне осуществимым предприятием, которое положило бы начало великим переменам. Участившиеся сообщения о деятельности темных альвов, странствие норн и другие важные события волновали ванов, змеями затаившихся в туманных равнинах своего негостеприимного края. Вылечив Бога Огня и повелителя магии, Дьярви к тому же стал обладателем ценнейшего существа: восьминогого жеребенка, единственного в своем роде «отпрыска» йотунхеймской полукровки и ванахеймского коня. Это дитя Локи поместили в отдаленное, хорошо охраняемое место, с тем, чтобы ни в коем случае не позволить Одинсону встретиться с жеребенком. Письма Ньерда становились все тревожнее: он писал о том, что громовержец удалился из Асгарда навстречу своей гибели в глуши Железного Леса, и о том, что даже вороны Всеотца не могут разыскать следов Тора. Благодатные годы Асгарда сменились мрачными временами, когда на границах благословенного края богов стали появляться некие существа, прибывшие с мест у подножия Эйнаровых гор, с йотунхеймских скал – эта мелкая нечисть просачивалась в сами асгардские земли, отравляя их. Дьярви вошел в зал, прикрывая за собой тяжелую дверь, и аккуратно снял со своей ноши закрывающую ее ткань, бросив ее на пол. Небольшая металлическая табличка была испещрена символами, знаками и буквами, покрывающими всю ее поверхность за исключением небольшого участка в центре, с выбитым на нем именем. К собранным с Застывших Полей табличкам, украшавшим стены зала, добавилась еще одна, прикрепленная умелыми руками Дьярви. Она свидетельствовала о том, что маг Хведрунг боялся своей судьбы.