Поля погребальных урн

Сначала сквозь пепел пробился один робкий побег. Он осторожно высунул голову, словно оглядываясь, и медленно потянулся ввысь, к не знавшему солнца небу. За ним последовали и другие, не менее дерзкие, которым были нипочем ветра Ванахейма, и его недружелюбная меланхоличность. Застывшие Поля будто покрылись зеленой пылью, задышали и скинули с себя скорбные черные одеяния - уверенные сочные побеги заполняли собой необъятные просторы Полей, врастая в древние камни и пролезая в самые узкие щели. Без солнца, без тепла и света рождалась новая жизнь, омерзительная ванам и прекрасная для Эйлейва. Ветер ласково пригибал к земле тоненькие стебельки, на которых, к изумлению ванов, набухали головки, со временем грозившие превратиться в самые настоящие цветы. Издавна на шершавых камнях этих равнин, на сухой, сероватой почве, росла жесткая, блеклая трава - при попытке сорвать ее, многие с ходу резали себе ладонь, роняя густые капли крови на землю. Никакие бури, ветра, ураганы, дожди и засухи не могли заставить Поля умереть до конца: древние камни ревниво оберегали свой покой. *** Локи положил голову на руки, чуть щурясь и разглядывая такой привычный пейзаж за окном - там, вдалеке, где-то в нескольких днях пути раскинулся на равнине солнечный Асгард, где сладкие яблоки можно рвать прямо с гибких ветвей, где в уютном полумраке Фрейевой башни таятся причудливые тени, где на вершинах Эйнаровых гор живут асгардские пастухи, и дым от их вечерних костров уходит в небо едва заметной лентой. Одинсон повел плечом, прогоняя непрошеное видение, и протянул перед собой руку, заставляя язычки пламени танцевать на кончиках пальцев. Развлечение было испытанным, почти что надоевшим, но, тем не менее, приятным. Локи сосредоточенно нахмурился, переворачивая руку тыльной стороной вверх и заставляя пальцы сочиться белесым древесным соком, который можно было увидеть, полоснув ножом по росшим в Ванахейме кипарисам. Сок застывал на воздухе, превращаясь в тягучую ажурную массу, которая вскоре, послушная прихоти Одинсона, растянулась по полу спальни, похожая на сеть. Локи удивленно моргнул, подхватывая ладонями прочную материю, которая много веков назад служила одеждой жительницам Застывших Полей, и почувствовал, как непонятная, щемящая тоска клюет его в висок, едва давая вдохнуть. Паутинка древесного сока чуть грела руки, немного пульсировала, словно живая - Локи медленно опустился на колени, зарываясь лицом в тонкую, кружевную "ткань", и беззвучно взвыл. Сзади, со стороны распахнутого окна, на небо наползали грозовые облака, и по полу комнаты заструились синие, тяжелые тени, будто обнимая Бога Огня, лаская его колкие, вздрагивающие плечи. Локи заерзал на полу, вытягивая тонкие ноги, и весь покрылся мурашками от холодного сквозняка - дрожащими руками он подтянул к себе легкие складки одеяния, распластавшегося на полу, и закутался в него с головой. Первые раскаты грома сотрясли узкие ставни, завибрировали стекла, всполошились кони, разгуливавшие под окнами замка, и темным кричащим пятном взмыла в мятежное небо стая ванахеймских птиц. У Одинсона не было сил встать и затворить окно, не было сил даже открыть глаза; он лишь кутался в согревающую его материю, весь сжимаясь, подбираясь и чувствуя, как внутри пульсирует и теплится какой-то злобный, своенравный огонек. Гром вновь прогремел над долинами Ванахейма - это была странная гроза, без дождя, без молний, без завываний ураганного ветра. Сухой, трескучий, отчаянный гром одиноко рокотал в небе, и Локи чудилось, что это удары, один за другим, сыплются на его спину. Одинсон вытянул перед собой руки, рассеянно разглядывая себя, и вдруг взвился, запутываясь в паутинке из древесного сока, пытаясь развязать тесемку штанов, тяжело дыша и обессиленно прикрывая глаза. Одежда отлетела в сторону, а Бог Огня осторожно поднялся на ноги, подходя к висевшему на стене закопченному зеркалу, которое Дьярви принес из подвальных хранилищ. В его кривоватой поверхности отразились лихорадочно блестевшие глаза, темные волосы, на которых остались клочки "паутины", и тонкое, слабое, сутулое тело, с едва зажившими ранами под коленями, с маленьким синяком на груди, и бледный, лишь слегка обрамленный завитками темных волос член - через минуту Локи подался вперед, упираясь ладонями в зеркальную поверхность и медленно проводя языком по своему холодному отражению. За его спиной снова раздался раскат грома. - Ты мне не нравишься, - произнес Одинсон, прищурившись. - Ты слаб и непривлекателен. Нет, я конечно знаю, что тебе еще нет и восемнадцати, а тело твое еще может обрести красоту, но сейчас ты мне противен. В покоях повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь рокотом редких раскатов грома. Под глазами Локи залегли глубокие тени, а губы дрогнули, опускаясь. Он приложил к лицу ледяные ладони, словно пряча слезы или смех, и медленно, уверенно повел их вниз, не отрывая кончиков пальцев от кожи, столбенея от накативших непривычных ощущений. Руки Одинсона сочились едва заметным желтоватым сиянием, а тело, как кусок горячего воска, плавилось под ладонями. Локи едва заметно вздрогнул, когда его пальцы спустились по шее, ниже, ощущая едва выступившую грудь, которая наливалась, словно зреющий плод - темными бусинками выделялись на ней соски. Ошеломленно вдохнув, Бог Огня повел ладони ниже, огладил округлые бедра и надавил на промежность, едва не вскрикнув от того, что творилось с его тщедушным тельцем. Коснувшись пальцев на ногах, Локи обессилено опустился на колени, оглядывая себя и позабыв про все на свете. В машинальном стремлении прикрыться он натянул на себя сотканную им же самим ажурную сеть, и застыл у зеркала, впиваясь взглядом в то иное, чужое, подвижное тело, что смотрело на него в ответ широко распахнутыми глазами. За окном взвыл ветер, срывая с повозок крыши, ревя и мчась над землей; разом все потемнело, как ночью, и гром, сотрясший в очередной раз стены замка, на этот раз был предвестником ливня - дождь, словно обезумев, не в силах остановиться, изливался на сухие земли Ванахейма. Локи успел только прикрыть руками голову, защищаясь от этих раскатов грома, и увидел, как чудовищно медленно, неумолимо ползет по стене трещина - трещина в этих древних, защищенных магией камнях! Одинсону стало страшно. Он даже не заметил, как измученное тело вернуло себе прежний облик, как застывший древесный сок стек по замерзшему телу - Локи вскочил, подбежал к окну и впился взглядом в клокочущее негодованием и болью небо. - Тор! - изо всех своих сил заорал Бог Огня, яростно скалясь в самый эпицентр бури. - Тор! И Локи не знал, то ли он зовет брата, то ли готов кричать в изливающееся дождем небо свои первые проклятия. *** Свартальфахейм спит. Горные недра служат лучшей гарантией крепкого, спокойного сна - ведь гномы навеки находятся под защитой самой земли. Иногда только слышно, как скребется под толщей земли волк-Фенрир, пытаясь выбраться наружу, или как капает вода в подземных галереях. Тор, согнувшись, вошел в низкую дверь покоев Бальди, утирая окровавленное лицо. По левой стороне головы тянулась рваная глубокая рана, уже чуть запекшаяся. Одинсон улыбался так, как не улыбался уже давно - широко, открыто, искренне, обнажая свои ровные, крепкие, белые зубы. Бальди встал, приветствуя гостя; несмотря на поздний час, он ждал его. - Ну, каков показался тебе Торгисл, сын Одина? - добродушно спросил Бальди, знаком приглашая Тора сесть. Тот радостно кивнул, ставя молот на землю, и опустился на низкий, массивный стул, заскрипевший под его весом. - Несдержан и негостеприимен, владыка гномов. Пришлось выбить из него всю спесь, а после - оказать ему достойные почести, - громовержец усмехнулся, снимая с плеча драконью шкуру, любовно и осторожно снятую им самим пару часов назад. В кожаном мешке Тора были припрятаны зубы чудовища, и его коготь, а на руке красовался матовый золотой браслет, некогда обхватывавший лапу Торгисла. - Ты храбрый и великий воин, сын Одина, - серьезно проговорил Бальди, краем глаза читая руны, процарапанные на браслете. - Сегодня ты убил дракона, а завтра, возможно, будешь отрубать голову Мировому Змею - я верю, что в тебе великая сила. Знаешь ли ты, откуда взялся у нас в недрах Свартальфахейма Торгисл? Когда-то давно, когда моего прадеда еще не было на свете, мы, темные альвы, жили на поверхности земли, промышляя торговлей и лечением. Многие жители Мидгарда обращались к нам за помощью, если болезнь никак не желала покидать их дома. У нас, свартальвов, были кузницы, в которых лучшие из гномов ковали мечи, доспехи и конские сбруи, а ювелиры-искусники создавали украшения неземной красоты, чтобы продавать их среди людей. Однажды люди возомнили, что способны отнять у нас наши богатства, и завязалась кровопролитная война, в которой погибло множество славных воинов. Гномы, пожелавшие отомстить людям, стали знаться с ванами - сторонниками древней и опасной магии - и создали черную смерть, чуму, создали и другие тяжелые болезни, чтобы род людской изнывал от страданий так же, как и наши жены и дети, порубленные клинками мидгардцев. Сами же гномы ушли под землю, чтобы болезни не коснулись их, только земли эти были не под Мидгардом - ваны, прельстившись многими богатствами гномов, в обмен на некоторые из них, дали возможность нашему народу поселиться здесь, между Асгардом и Ванахеймом. Железный лес защищал нас от врагов сверху, а мы сами не давали, кому бы то ни было, проникнуть внутрь - но в самых глубоких недрах земли жил дракон, который охранял самые удобные и короткие пути во многие отдаленные уголки всех девяти миров. На его лапе красовалось золотое запястье, делавшее Торгисла сильнее и удачливее - мы, легендарные воины, казались беспомощными детьми перед его могуществом. Но вот пришел ты, Тор Одинсон, и темные альвы вовек не забудут той услуги, что ты оказал нашему роду. Бальди устало прикрыл глаза. Более проницательный муж, чем громовержец, мог бы заметить некоторую нелогичность в речах Бальди - гном многое утаил, рассказав лишь ту часть, которая была благозвучна и уместна. Ванахейм, упомянутый гномом, заставил сердце Тора неприятно екнуть. Одинсон почувствовал, что ему следует выразить почтение, и кивнул еще раз, ощущая непонятно откуда взявшееся, грызущее его беспокойство. Темный альв улыбнулся в бороду, и поднял на громовержца черные, как бусинки, глаза. - Тебе следует отдохнуть, повелитель и владетель молота Мьелльнира, ибо.. - Бальди, завт... - вскинулся Одинсон, вспоминая нечто очень важное. -...ибо завтра ты отправляешься в путь, - властно закончил за Тора гном, вставая. - Мои сыновья проводят тебя к границе наших земель с окраинами края асов, откуда ты сам сможешь достичь своей родины. Тор молча поклонился свартальву, все больше поддаваясь какому-то внутреннему, необъяснимому беспокойству, словно не мог припомнить что-то до безумия дорогое. Он прошел в свои покои, бережно сложил трофеи на полу возле кровати, и забылся тревожным, некрепким сном. Ему снилось, что Локи стал женщиной, и Тор кричит на него, ударяя молотом по небу, как по гонгу. *** Ветер, слабый и нерешительный, трепал отросшие волосы Локи. Ванахейм умел прощаться так, как не прощается никто - жалостливо, нежно и влажно, простирая свои туманы до самых ног уезжающего Одинсона, показывая себя во всей своей северной красе. Локи думал, отчаянно хмурясь, о том, что этот безлюдный край сотворил с ним за какой-то короткий год. Как в бреду вспоминались ему перебитые, сочащиеся кровью колени, пульсирующие болью суставы. Для Бога Огня край древних магов был ловушкой, походящей на зловонные челюсти, сомкнувшиеся на его шее - во всем, начиная невысказанной ненавистью, и кончая тем, что вышло из чрева самого Локи. При мысли о ребенке Хведрунг сжимался, свирепел и каменел, становясь безразличным к любой скорби, кроме собственной - а она безжалостно раздирала его изнутри. Пустота, поселившаяся в глазах Локи, заполнялась то злобой, то трусливым ожиданием разоблачения, то подлинным, страшным гневом, и он сам уже не различал, где проходит грань между добром и злом, между правдой и ложью. Полный тяжелых мыслей, Одинсон вышел из замка, пока Эйлейв готовился к их отъезду, и направился к Полям. Издалека они показались Локи странными, и лишь подойдя к самому краю жилищ древних магов, он уловил тонкий, свежий аромат, который испускали сотни и тысячи цветов. Цветы! Цветы в Ванахейме! На местах, вымерших более тысячи лет назад! Бог Огня остановился, как вкопанный, проводя ладонью по мягким бутонам, красным, желтым, розоватым, пурпурным, и едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться глупыми, злыми слезами. Побеги, распустившиеся на вымершей почве, носили древнее название "sdleifnru", и были известны среди магов Застывших Полей как цветы смерти. Везде, где рождалась злая магия родом из Хель, расцветали они, пируя на останках мертвых, упиваясь колдовской мощью. Локи не знал этого, но подсознательно почуял тлен, отпугивающий даже Хведрунга - только тихий окрик Эйлейва не дал Богу Огня во второй раз сжечь Поля. В последний раз бросив взгляд на Ванахейм, Локи вернулся к замку, выслушав пространные и однозначные напутствия Дьярви, огладив по крупу подведенного к нему коня, и обратившись, пожалуй, лишь к одному Эйлейву: - Ну что, Асгард, надеюсь, ты скучал. От этой шутки настолько повеяло мраком, что лишь один Локи улыбнулся сам себе, безжалостно натягивая поводья. *** - Ну что, Асгард, надеюсь, ты скучал, - бодро возвестил Тор, высовывая голову на поверхность. Ему тут же занесло в глаза песка и хлестнуло по лицу травой. Гномы не рискнули выглянуть на свет - они не спешили стать булыжниками на окраинных тропах. Громовержец поклонился всем по очереди, цепко взялся за молот, и выбрался на поверхность одним мощным прыжком. Вокруг него шелестел лиственный лес, зеленели холмы, и взбиралось на небо рассветное солнце. Одинсон вдохнул полной грудью, рассмеялся, громко и радостно, рухнул в траву, вдыхая ее запах и катаясь по ней. Вдалеке блестел снег на вершинах гор, а чуть ближе, в полудне пути, лежал, раскинувшись на равнине, благодатный Асгард, испещренный лентами рек. Тор широкими шагами устремился туда, домой, иногда потирая руку, скованную браслетом, и помахивая молотом. Изредка он возвращался мыслями к тому, что его брат стоит на пороге совершеннолетия.