Поля погребальных урн

Чуть поблескивало пламя на выпуклых пластинах, украшавших массивный сундук. Тор, войдя без стука, остановился как вкопанный, рассеянно глядя, как его брат аккуратно, почти нежно, проводит пальцами по металлической обшивке. Со спины Локи внезапно показался громовержцу незнакомцем, чужаком, которому хочется, недолго думая, переломить хребет - Тор даже испугался, что это вовсе и не Локи, а кто-то еще, колючий, и чуть прозрачный в полумраке прохладных покоев. Старший Одинсон тупо взглянул вниз, где, скрытые легкими домашними штанами, дрожали колени брата; усталые, затертые, и от этого чуть более размытые воспоминания привычным ощущением боли скользнули по векам Тора, и в этот момент Локи обернулся, глядя на брата пустыми глазами. Шесть лет промелькнули в мгновение ока, и будто не было всех тех походов, поездок, драк, ссор, разговоров, ночных кошмаров, словно норны не ткнули своими корявыми перстами в младшего брата, и словно старший не носил на запястье проклятое украшение, словно незыблем Асгард и не вздымается кора на Иггдрасиле, чувствуя далекую беду. Шести лет не стало, как не стало пепла, унесенного ветром с Застывших Полей - и Локи, вновь двенадцатилетний, стоял перед братом, отчаянно вглядываясь в его лицо. Тор изменился до неузнаваемости: вместо юношеских щек обострились, ясно обозначились скулы, между бровями залегла складка, а голубые, прежде такие нахальные глаза, приобрели презираемое Локи выражение сочувствия и самоотверженности. Бог Огня скользнул взглядом ниже, ощупывая выпуклые мышцы и задерживаясь на промежности брата долгим, липким и веселым взглядом. Глаза его по-прежнему были пусты. Громовержец сжал кулаки, чуть поводя головой, словно желая избавиться от разглядываний: сам он успел уже оглядеть брата, и до сих пор слегка не верил в то, что увидел. Локи не стало. Его и в самом деле не было, будто он изменил каждый дюйм своего лица и тела. Старший Одинсон тщетно вглядывался в черты брата, но на него смотрела лишь тень, юркая, опасная, чужая тень, которая едва заметно улыбалась, ломая пальцы, и незаметно сокращала дистанцию. В свои восемнадцать Локи был мужчиной, а в его безликих глазах только изредка отражалась циничная старческая усталость. Он был и женщиной, расплывчатой и холодной, с пустой, испытавшей боль утробой - под глазами у женщины набухли синяки, а рот скривился в странной гримасе. Бог Огня был и животным, то вепрем, взрыхляющим рогами землю, то конем, мощным и свирепым, который смотрел сквозь пустые глаза Локи своими, налитыми кровью, и ноздри его дрожали. Огни, тлевшие в светильниках, взревели, разгораясь буйным пламенем, а Локи, невольно коря себя за оплошность, опустил голову, но было поздно - Тор узнал брата, чье лицо сбросило маску Хведрунга в неверном свете, и заключил его в крепкие объятия. Обнимать Локи было странно - от него шел чуть уловимый жар, как от большой головешки, если поднести к ней озябшие руки. Своими острыми плечами он утыкался брату в грудь, а руки безвольно висели вдоль тела, неспособные оттолкнуть или притянуть к себе. Громовержец чувствовал, как жжет запястье, как Локи вздрагивает, словно от смеха. - Прости меня, - наконец произнес Тор, несмело целуя брата в макушку. От Бога Огня исходил едва уловимый запах, схожий с запахом цветов на Застывших Полях, и он кружил голову получше всякого благовония. На миг Локи вспомнил свои ладони, простертые над Полями, вспомнил ноющую боль в ногах и то, как пламя пожирало все живое, довольно урча, как большой, свирепый зверь, старавшийся насытиться - и кончики волос Тора вспыхнули голубоватыми огоньками застарелой ярости. Нельзя, нельзя было творить такое, поэтому огоньки тотчас погасли, оставляя лишь почерневшие концы прядей, до которых хотелось дотронуться. - Прости меня, пожалуйста, Локи, я должен говорить с тобой, выслушай меня, - тем временем сбивчиво бормотал громовержец, мягко сжимая брата в объятиях и поглаживая того по напряженной спине. - Прости меня, прости, я столько думал, я не знал, как так вышло, что я смог растоптать тебя настолько, как я только был способен на такое, прости меня, мне нет оправдания, Локи; знаешь, когда я был в Свартальфахейме и думал о тебе, я знал, что ты простишь меня, и я сделаю что угодно, чтобы ты простил меня, Локи, пожалуйста, не молчи. Бог Огня медленно отстранился от Тора, и тени от его ресниц дрожали на щеках, то ли по вине разгулявшегося пламени, то ли по вине самого Локи - но он не поднимал пустых глаз, не произносил ни слова, и лишь мелко дрожал, приближаясь к брату, продолжавшему сумбурно извиняться и топтаться на месте. Тело его напоминало сильное тело зверя, готового к нападению: казалось, еще миг, и своенравный юнец перекинется конем с полей Ванахейма, и оскалит острые зубы; но нет. Тор почувствовал, как жжет сухие глаза, и потянулся рукой, чтобы украдкой потереть веки, но не успел - губы Локи коснулись его губ, настойчиво, нетерпеливо, и Одинсон приоткрыл рот, задыхаясь от сладкого, дурманящего запаха, ошеломленный тем, что происходит. Сам Бог Огня прильнул к Тору, делая поцелуи все более болезненными, почти неприятными, как будто Локи вот-вот отпрянет, очнется, все вспомнит и плюнет ему в лицо; громовержец страдальчески застонал, отталкивая брата, отлепляя его от себя и выставляя вперед трясущиеся руки. Бог Огня дернул головой, невидящим взглядом обводя свои собственные покои, заправил за ухо выбившуюся прядь, и настойчиво потянулся вновь к губам Тора, вытягивая шею и обдавая старшего Одинсона горячечным дыханием. - Я не хочу... - произнес веско Тор, не давая брату приблизиться, с тревогой глядя в его мутные глаза. Локи вздрогнул и вытянулся. Все замерло. Остановились занавеси, покачивавшиеся от вечернего ветерка. Пламя в светильниках почти погасло, перестало бросать на стены колеблющиеся отсветы. Затихли все звуки, исчез шелест листвы, и только тяжело дышал младший Одинсон, поднимая глаза. О, они больше не были пустыми! На Тора глядела холодная, зеленая ярость, два глаза, словно два плевка, не желавшие отпускать и требовавшие внимания; Локи шагнул вперед, собранный, стройный, бесшумный, и от него пахнуло тем, что некогда учуял Свадильфари. Тишина давила на уши, Бог Огня приблизился вплотную, почти соприкасаясь с братом лбами, а руки его все так же безвольно свисали вдоль тела. - Но я хочу, Тор, - произнес он, слегка улыбаясь, и укусил Одинсона долгим, медленным укусом в основание шеи. Тот вскрикнул, прижимая брата к себе, то силясь оттащить прочь, то стискивая в объятиях, и горячие ладони норовили пролезть Локи под одежду, дотронуться, провести по сухой коже, пробраться пальцами туда, где начинают расти мелкие, курчавые, темные волосы, и заставить, наконец, брата разжать зубы. - Раздень меня, - приказал тихо Локи, чувствуя, как Тор упирается ему в шею взмокшим лбом и мучительно медленно тянет наверх расшитую серебряной нитью рубашку. Ворот у нее треснул, и младший Одинсон поднял руки, нетерпеливо выпутываясь из душной ткани. Негнущимися пальцами Тор расправился и со штанами, скользнувшими по ногам брата - при виде шрамов громовержец тихо заскулил и обхватил Локи за талию, чувствуя, как тот настойчиво трется об него бедрами. - Сам, давай теперь ты сам, - пробормотал Локи, отстраняясь и медленно следя глазами за Тором. Пока тот разоблачался, Бог Огня повернулся, и опустился на четвереньки, весь полный какого-то буйного веселья, граничащего с истерикой. Плечи его вздрагивали, коленям было холодно, а член истекал смазкой. Шести лет словно и не бывало, и только сознание того, что Тор не осмелится, удерживало Локи от того, чтобы не попросить брата ударить его. - Локи, - сдавленно произнес Тор, ощущая, как его буквально выворачивает наизнанку. Голым он ощущал себя гораздо уязвимее, и практически не мог смотреть на брата. Желание уйти, бывшее таким нестерпимым пару минут назад, исчезло, уступая место тяжелой похоти, так умело вызванной в нем Локи – но по какой-то причине, громовержец стоял, как вкопанный, не смея пошевелиться, цепляясь за последние остатки разума и здравого смысла. Младший Одинсон едва слышно зашипел, заскулил, ударив кулаками по полу и вскочив на ноги. Он обвел брата беглым взглядом, и уловил неуверенность, с какой Тор отводит глаза. - Раньше тебя не смущали подобные вещи, брат, скажи мне, что изменилось? – неожиданно мягко пропел Локи, чуть отступая, чтобы тело его в неверном свете ламп стало размытым и округлым. - Вспомни, как ты заявил мне о своих чувствах: разве тогда ты колебался? Я стонал под тобой, а твои руки были горячее моих огней, Тор, и тебе всегда было мало, всегда, сколько я себя помню. Посмотри! Локи провел рукой по своей груди, медленно, задевая пальцами соски, и сцепил ладони за головой, покачиваясь, не отрывая взгляда от лица брата. Тор словно растворился в окружающем его полумраке - с каждым движением Бога Огня, с каждым его словом та хрупкая защита, потревоженная за эти шесть лет лишь снами, да призрачными образами, трещала по швам, а в потемневших глазах двоился, танцуя, изящный, верткий, горячий и манящий силуэт. Локи и в самом деле танцевал, то вытягиваясь, то опускаясь до земли, скользя ладонями по вспотевшим бедрам и самозабвенно убирая за ухо мешавшую прядь волос. Тора посетила его старая фантазия, в которой залы были полны пирующих, а брат насаживался на его пальцы, чуть смущенный, чуть покорный, чуть его, Тора, собственный. Тело Бога Огня словно говорило - вот оно, мое прощение, подойди и возьми его, если осмелишься - и волосы громовержца вновь вспыхнули ненасытным огнем, сгорев на половину своей прежней длины. - Тор, - позвал Локи еще раз, поворачиваясь спиной и чуть изгибаясь, и выждал пару мгновений, до того момента, как старший Одинсон схватил его за бедра, настойчиво рванув вниз, на холодный камень пола, и буквально распластав, стал вгонять в разгоряченное тело шершавые, узловатые пальцы. Локи вскинул голову, тихо заскулив, и чуть подался назад, наслаждаясь хриплым, загнанным дыханием брата, который, не сдерживаясь, мял его, кусал за нежные участки спины и плеч, наваливался сверху и пробирался рукой к промежности, оглаживая мошонку и смыкая пальцы на истекающем смазкой члене. Бог Огня застонал, забился, хватая ртом воздух и толкаясь в кулак, но Тор вовремя убрал руку, лишь приподнимая размякшее тело под собой, чтобы войти в брата одним рывком; огонь в светильниках взвился, то почти исчезая, то разгораясь с чудовищной силой, заметался под окнами ветер, сдувая со стола свитки пергамена; Локи с удивлением открыл глаза, смотря на свои ладони, покрытые пеплом - они совсем почернели, как тогда, на Полях, и оставляли на полу грязные следы. Тор стиснул бедра брата, ощущая, как под его напором раздаются мышцы, как сочится между ног кровь, и неожиданно для себя заплакал, отчаянно, сильно, давясь слезами, стараясь, чтобы Локи не услышал его - не потому, что стыдился, а потому, что боялся: брат догадается. Младший Одинсон еще раз вскинулся, приглушенно вскрикнув, и шепнул, радостно: "Сдохни", чувствуя, как кончает в него Тор, и как он сам невольно сотрясается в оргазме. Старший Одинсон чувствовал, как на периферии сознания маячит нечто важное, очень-очень важное, что становилось все более и более размытым, и, наконец, исчезло, рассыпалось прахом, вытесненное острейшим наслаждением. Тор не удержался, всхлипнул, навалившись на брата, и поразился тому, какое холодное было у Локи тело. Время причудливо и своенравно. Оно то позволяет себе замедлиться, то несется, как обезумевшее, то оно гонится за нами, то мы сами гоним его, и никогда оно не возвращается назад. Шесть лет, как ворох полусгнившей листвы, словно накрыл обоих с головой, и Тор утер дрожащей ладонью свои слезы, которые и не думали заканчиваться. Локи притих на полу, поджав под себя ноги, и мысли его были далеко - на туманных полях Ванахейма, где он бродил, неприкаянный, высматривая свое дитя. Магия древнего народа успокоилась ненадолго, давая возможность ему вздохнуть, и тогда Бог Огня обернулся, чтобы окинуть взглядом свои покои. Локи разглядел свой бок, с выступающей тазовой косточкой, на которой остался синяк от грубых рук; взглядом прошелся по ногам, по поджимающимся пальцам, по спине Тора, который натягивал на себя одежду. Младший Одинсон перевернулся на спину и раскинул руки, лениво наблюдая, как скачут по потолку тени, как колеблется ткань у окна, сквозь которую видны далекие спящие горы - потом он обратил свой взгляд внутрь себя, отчетливо почувствовав вытекающую из заднего прохода сперму, представив, как липко и грязно он должен выглядеть. Пепел с его рук не запачкал Тора - лишь плечи громовержца были в серых разводах, смеси пота и пепла, осыпавшегося с некогда длинных волос; Тор не оборачивался, лишь упрямо возился с одеждой. Локи чуть не рассмеялся, пугаясь балансирующей на кончике языка нежности, и пнул брата ногой в спину. - Локи? - хрипло отозвался тот, дернувшись. - Обернись, - тихо попросил Локи, садясь. Тор неохотно развернулся, успев вытереть глаза, которые были теперь покрасневшими, припухшими, но сухими. Младший Одинсон улыбнулся, приподняв брови, словно ребенок, жаждущий поделиться какой-то своей тайной. - Смотри, вот и я, придумал великолепную штуку себе на восемнадцатилетие, - произнес он тихо, и поцеловал Тора. Долго, жадно. И исчез. *** Рано утром Фригг, которую теперь чаще обычного преследовали бессонницы, вышла на длинную крытую галерею, опоясывавшую левое крыло дворца. Богиня не спала всю ночь, слушая завывания ветра и рассматривая шитье, которое она мастерила для младшего сына - это была легкая рубаха, сотканная из тончайшей ткани, перекупленной у альвов, всю поверхность которой украшали вышитые сражения, будь то битва у Железного Леса, или прославленные походы против ванов. Эта ткань была прочной, теплой и красивой, и могла заменить кольчугу, столь умело альвы изготавливали ее. Фригг до рассвета мяла в руках эту рубашку, и лишь затем решила выйти из спальни, чтобы собраться с мыслями. У самой земли носился красивый, крупный сокол, один из тех, что жили при дворце Одина. Он не охотился, а просто кружил над двором, то снижаясь почти до земли, то взмывая вверх, к ясному небу. Фригг следила за ним рассеянным взглядом, и сама не заметила, как прошла всю галерею, оказавшись у дверей Тора. Старший ее сын, видимо, спал: из-за двери доносилось приглушенное бормотание, каковым Тор отличался с детства. Толкнув дверь, женщина вошла внутрь, щурясь от обилия солнечного света - покои старшего Одинсона выходили на восток, и солнце, казалось, пропитало каждый дюйм его сильного, здорового тела. Тор спал, раскинувшись по кровати, и вся его поза была столь вызывающей, задорной и самоуверенной, что Фригг чуть не рассмеялась. Когда-то давно, может десять лет назад, а может и все пятнадцать – она и сама не помнила толком – Фригг так же заходила по утрам в комнату сына, ласково гладя его по льняным волосам, пока сонный Тор бормотал грозные речи, предназначенные для ушей врагов. Когда ему было шесть, мать услышала новые слова: «брат», «защита», и маленький громовержец сучил ножками во сне, отгоняя злодеев не только от себя и своего Асгарда, но и от Локи. Позже, когда наступили времена Перемен, женщина частенько заставала своего младшего сына в покоях Тора – тот приходил посреди ночи, залезал под бок старшему брату, и оставался у него до самого утра. Гладить мягкие волосы Тора было привычнее, и Локи переставал сопеть во сне, а веки его предательски дрожали. Последний раз, лет шесть или семь назад – Фригг и сама не помнила толком – Локи спал, вытянувшись на спине, а его брат сидел у стены, сцепив пальцы в замок, и смотрел перед собой тяжелым, сонным взглядом. Тогда она вышла, тихо прикрыв дверь. Теперь, войдя снова в эти солнечные покои, женщина подошла к сыну, проводя рукой по его волосам, и застыла в замешательстве - все те богато расшитые ткани и подушки, на которых спал громовержец, были измазаны чем-то серым, почти черным, и вся постель была смята. Солнце все так же отчаянно светило в распахнутые окна, ложась на пол крупными квадратами, шумели листья высоких асгардских деревьев под окнами, ворочался в кровати Тор, а на полу у окна, незаметные, лежали два-три соколиных пера.