Колыбельная для Солнца

Blacklisted Me ft. Nicholas Matthews – Reprobate Romance

***

К пятому дню пребывания Эрики в больнице весь медперсонал искренне восхищался той заботой, которую проявлял Касамацу во время каждого своего визита к девушке. Он с завидным терпением и постоянством находился рядом с Миямурой, когда считал нужным оказать поддержку, а на все её протесты и заверения в том, что ничего страшного не случится, если он не будет часто приходить, отвечал категоричным отказом. Мол, большой уже мальчик – сам решит, что будет лучше для него. В отличие от Кисэ, который порывался приходить по нескольку раз на дню, но был вынужден заниматься своей работой, Юкио проводил рядом с Эрикой всё своё свободное время и, зная её неприкрытый интерес к своему творчеству, даже гитару привёз, чтобы по вечерам играть для неё лёгкие на слух, незатейливые композиции собственного сочинения. Эрика была безмерно счастлива от этого. Она чаще улыбалась для них, скромно благодарила за заботу, и всё чаще в её поведении проскальзывало нечто такое, чего не замечалось раньше. Необъяснимая тяга к ним обоим. Единственное, что сильно беспокоило Юкио – это частые приступы затруднённого дыхания, с которыми он, в принципе, всегда справлялся самостоятельно, однако не мог не заметить той устрашающей закономерности, на которую врачи лишь советовали ему, как самому близкому для Миямуры человеку, искать проблему в психическом состоянии пациентки. Каждый раз, когда Эрика начинала задыхаться во сне, а после насильного пробуждения невменяемым взглядом пыталась осознать время, место и обстоятельства, в которых находилась, её всегда буквально выворачивало наизнанку, от чего на несколько часов совсем пропадал аппетит и наступал период некоего безразличия. Своеобразная безмятежная апатия, выйти из которой её нельзя было заставить, а можно было лишь дождаться. В такие моменты она общалась со всеми совершенно инертно, словно была с головой погружена в раздумья… хотя, скорее всего, так оно и было. Однако, Касамацу сильно тревожился не из-за этого безразличия и даже не из-за того, что за прошедшие пять дней Миямура три раза начинала задыхаться в его присутствии. Он беспокоился о том, обойдётся ли с такими темпами девушка без таблеток. - … Ей и до этого снились кошмары, но она перестала задыхаться во сне ещё около полутора лет назад. Она не принимала таблетки тогда, - с недоумением произнесла Араки Сузуме, стараясь привести мысли в порядок, чтобы не нагнетать обстановку. За неимение ответов на некоторые вопросы и отчаянно нуждаясь в совете человека, который бы достаточно хорошо знал Эрику, в один из своих регулярных визитов к женщине Юкио выложил всё, что не давало ему покоя. - Почему это снова начало происходить? – хмуро спросил он, своим вопросом вызывая тяжёлый вздох со стороны задумавшейся женщины. Араки на какое-то время замолчала, очевидно, разбирая в мыслях самые разнообразные варианты. Наиболее подходящим казался лишь один, и он, увы, не был утешающим. - ... Она не выдерживает, – медленно озвучила она свои мысли. - Слишком много эмоционального груза для неё одной. Это началось не вчера. Предпосылки были давно. Скорее всего, некоторые события просто легли одни на другие, что и привело к срыву. Касамацу лишь ещё больше нахмурился после этих слов. - И что делать? Кисэ, сидевший рядом с ними и до сего момента не подававший признаков своего присутствия, высказал собственную, на его взгляд, правильную и крайне аргументированную идею: - Я считаю, что пока – ничего. - Мне просто сидеть рядом и слушать, как она хрипит и задыхается во сне? – достаточно резко осведомился Юкио. - Или поощрять её попытки не спать вообще? - Семпай, но вы же больше ничем не поможете ей, - резонно откликнулся Рёта, даже не думая обижаться на тон друга. – Вы и так стараетесь по мере своих возможностей. Не думайте, что она не ценит то, что вы делаете для неё сейчас. - Но я не… - Я ведь не слепой, семпай, - радиоведущий улыбнулся: мягко, но с заметной болезненной тоской во взгляде. – Вы из кожи вон лезете, чтобы показать Эрике, насколько дорожите ею, хотя на самом деле она прекрасно знает это и ценит вашу заботу. - О, не строй из себя всезнайку, сопляк, - прозвучало ничуть не обидно. Возможно потому, что тон бывшего капитана совсем не звучал грубо или угрожающе. - Я, может быть, и наивен в некоторых аспектах, но уж точно не дурак. Я говорю то, что вижу. Чем именно была обусловлена такая расстановка приоритетов, Касамацу предпочёл не знать, и что-то подсказывало ему, что это нежелание было правильным. Копаться в голове у друга не хотелось даже больше, чем слушать его бессмысленный высокоморальный трёп. - Я тоже думаю, что пока ничего делать не нужно, Юкио-кун, - вымученно улыбнулась Сузуме. – Я понимаю, что Эрика сейчас не в лучшем состоянии… Но мы можем сделать только хуже. Словно палка о двух концах. И сейчас они были примерно на её середине. Любое неосторожное действие или слово могло привести к худшему результату. Сузуме знала, о чём говорила, потому что умела разделять две стороны, и потому что знала, насколько тонкой была граница между ними. Трель мобильного телефона не дала ему вставить даже какой-нибудь предлог, обозначавший бы недовольное, но всё-таки согласие. Юкио неровно выдохнул, взъерошил волосы на затылке и, не удосужившись даже посмотреть на имя того, от кого исходил вызов, поспешил ответить, кивком головы извинившись за то, что пришлось прервать разговор. После этого звонка он мало что помнил. В голове были лишь одномоментные вспышки-обрывки, которые уже позже складывались в одну цепочку: Крик Рёты и взволнованные вопросы Сузуме в спину. Коридоры и лестничные пролёты клиники. Зимний холод с улицы. Почти звериный рёв двигателя автомобиля и сигналы клаксонов ему, нарушившему больше десятка правил дорожного движения и чуть не угодившему в аварию. Стойкий запах больницы, забившийся в ноздри. Снова белые коридоры и лестницы. Пустая палата. «Извините, что беспокоим вас…» Раскрытое окно и расколоченная ваза с цветами на полу. «Но Миямура-сан…» Слабость в ногах и ноющая боль, которая буквально разрывала грудь. «Мы нигде не можем её найти». Господи, Эрика, как не сделать тебе ещё хуже, если всё и так кажется хуже некуда?

***

Если говорить о боли, то она серая. Она застилает глаза грязным, мутным туманом и не даёт сделать ни единого вдоха, полностью забивая собой лёгкие. Она бьётся во всём теле, отключает восприятие и разум. От неё хочется рыдать и кричать. Однако из-за неё же крик застревает в горле и, не найдя выхода, дерёт глотку невидимыми когтями. Боль отдаётся на самом кончике языка привкусом вязкой горечи. Если говорить о ненависти, то она густая, бордово-красная, как муле́та матадора. Она мелькает перед глазами, как лампочки стробоскопа и словно проверяет на предмет эпилептических припадков. Ненависть глушит все окружающие звуки. И, образовывая вместе с болью почти адский тандем, она вынуждает стать слепым и глухим. Эрика не понаслышке знала, каково это – ощущать этот поистине дьявольский микс внутри самой себя. Сейчас всё снова повторялось. В точности так же, как и тогда. Она опять ощущала себя гадкой и мерзкой дрянью, которая ненавидела всё, что её окружало. Эрика хваталась за голову, пальцами цеплялась за мокрые волосы и долбилась затылком об холодный кафель ванной с такой силой, что сыпались искры из глаз. Девушка вспомнила всё. До мельчайших деталей. В тот день она, измождённая долгими рыданиями, уснула ещё до того, как мать вернулась с работы. Сон Эрики был чутким, и просыпалась девочка от малейшего шороха, уже машинально, готовая защищать себя или бежать куда подальше, поэтому, когда с первого этажа раздался глухой вопль, Миямура подскочила моментально. Испугавшись за мать, она осторожно спустилась по лестнице, но стоило ей ступить на последнюю ступеньку, как к ногам свалился испуганный отчим. На его теле были свежие порезы, одежда пропиталась кровью, а ужас, который отражался на его лице, было не описать никакими словами. Тогда он жалобно проскулил что-то. Эрика видела, как губы его зашевелились в мученическом стоне: «Мне больно». Слова матери, которая вдруг залилась сумасшедшим хохотом, эхом разнеслись по комнате. Эрика уткнулась лицом в колени и зажала уши руками. Сейчас она действительно хотела забыть то, как Канако, утерев щёки узкой, костлявой ладонью и крепко сжав в другой руке рукоять ножа, с обманчивым спокойствием произнесла: - Никогда не говори мне, что тебе больно. Ей было больно, а не тебе, ублюдок. Всё это время было больно Ей! Она вздрогнула, когда почти реальный крик, полный отчаяния и нестерпимой муки, неласково коснулся слуха, и крепко зажмурилась, испугавшись увидеть всё в реальности. Отчим заметил её. Мама тоже остановилась после очередного удара ножом и посмотрела на дочь своим полубезумным взглядом. Мужчина подполз к ней на коленях и, так же, как и она когда-то, вцепился вспотевшими от страха ладонями в её бёдра. - Эрика-чан, ты же любишь папочку? И папочка любит тебя… Скажи мамочке, что мы с тобой хорошо ладим! Эрика стояла и смотрела. Она просто смотрела сверху вниз на то жалкое существо, что вцепилось в неё, словно проклятый паразит, ища спасения своей ничего не значащей жизни. Нет-нет-нет… Это не могло быть правдой. Этого не могло существовать. Она, знавшая цену жизни, просто не могла так поступить. Этого не должно было быть. Это есть. В воздухе витала зловонная смесь из запаха крови и той химической дряни, которая становилась причиной побоев несчастных матери и дочери бесчисленное множество раз. - Скажи уже это, чёртова сука! На её устах расцвела самая безжалостная и самая счастливая улыбка, которой раньше не было места даже в самых глубоких мыслях хорошей девочки. Окружающие звуки словно разом смолкли, а всё живое вокруг затаило дыхание, ожидая вынесения приговора. Всего одно слово могло оборвать жизнь этого нечестивого чудовища. И она произнесла его так легко, будто бы играючи. В тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, раздалось самое бессердечное и переполненное яростью и ненавистью, накопленной за эти годы боли, страданий и унижений, слово: - Сдохни. Так кто же на самом деле был настоящим чудовищем?