Колыбельная для Солнца

Yuki Kajiura – she is still sleeping

***

Было больно. Впервые за столько времени было больнее, чем когда-либо. Осколок разбитого стекла легко разрезал кожу, и густая кровь обхватила запястье багряными браслетами, горячими каплями падая на белоснежный кафель душевой кабины. Голова раскалывалась, собственное «Сдохни», словно заклинание, продолжало постоянно мигать в голове, будто сломанная неоновая надпись на входе в дешёвую забегаловку. Эрика выронила из рук стекло и опустила порезанное запястье на колени, вновь начиная биться головой об стену. Ничуть не забавно, но скорее интересно – как быстро расхожая шутка «побейся головой об стенку» превратилась для неё в самую настоящую реальность, которая больше была похожа на способ загнать саму себя в подобие транса. Звучно шипя, поток ледяной воды грубо хлестал её по голове и плечам, прозрачной плёнкой покрывая кожу на лице и шее. Больничная сорочка была мокрой и неприятно облепило тело. Скатываясь к худым лодыжкам девушки, капли крови превращались в размытые розовые кляксы и утекали в водосток. Боль от порезов на запястье почти отрезвляла. Почти заставляла забыться. Вынуждала чувствовать себя почти живой. Всегда это чёртово «почти», от которого мерзко сводило зубы и сыпало пеплом в глаза, от чего те слезились. Реальность была жестоко расколота на три части: Одна – это боль от избиений и унижений прошлого. Другая – двухлетняя апатия и своеобразный анабиоз, во время которых не было ничего, кроме всепоглощающего вакуума. А третья – жизнь, наполненная чем-то странным и непонятным. Тем, от чего становилось легче дышать и думать. Тем, что заставило её произнести первые слова после трёх лет немоты. Без таблеток было плохо. С ними, как ей казалось теперь, было ещё хуже. Но что пугало намного больше возможности умереть от передоза – мысли о том, что Касамацу и Кисэ оставят её. Эрика столько времени внушала себе, что нельзя было привязываться ни к ним, ни к кому бы то ни было. И что в итоге? Теперь она была у них в вечном неоплатном долгу. За то, что были рядом. За то, что приходили на помощь. За то, что вообще нашли её. Глупая Эрика. Никчёмная. Неблагодарная. Просто ничтожество. Она в очередной раз слишком сильно и больно приложилась виском к холодной плитке и громко всхлипнула, чувствуя, как из глаз, смешиваясь с холодной водой, хлынули горячие слёзы. Отгораживаясь от всех монотонной мантрой: «Я в порядке» - девушка постоянно лгала самой себе и верила в то, что это было лучшее, что она могла делать. Это было её девизом на все случаи жизни и ответом на любой вопрос. «Я в порядке». «Всё нормально». «Ничего страшного». Но ничего подобного не было и в помине. Она не справлялась. Не могла тогда – не могла и сейчас. - Зачем? – сквозь шум непрерывно льющейся воды и грохот от ударов об стену услышала надрывный вопрос Эрика и затряслась в рыданиях. – Чёрт возьми, Эрика, зачем? Девушка остервенело замахала головой и снова стукнулась о кафель. Боль разъедала изнутри её и его. Юкио зажмурился и закрыл за собой дверь, чтобы никто не глазел на них. Он нервно сдёрнул с вешалки полотенце и, упав рядом с девушкой на колени, со всей силы ударил по смесителю кулаком, перекрыв воду, от которой мурашки пробегались по коже, даже если просто стоять рядом. Касамацу дернул Эрику за плечо и, ладонью обхватив её затылок, крепко прижал к себе. Девушка, несмотря на свой вид контуженного человека, сопротивлялась, дёргалась и, цепляясь ногтями за его пальцы, отчаянно плакала, словно не понимала, где и с кем находилась. - Ты… - он взял её порезанную руку и ногой гневно пнул подальше осколок зеркала. – Никогда больше. Не вздумай, слышишь? Слышишь меня? Сама того не осознавая, Миямура напряжённо замерла, кивнула сначала один раз, потом второй, а затем расслабилась и вымученно зашевелила губами: - Помоги мне, - она всхлипнула и зажмурилась, накрывая его пальцы, крепко державшие её запястье, своими. - Пожалуйста. Я не справляюсь. Не могу. Для него это не было новостью. Ни смысл её слов, ни то, что она говорила в принципе – Эрика знала. Для неё и самой это, почему-то, уже не было таким открытием. - Ты врёшь, - Юкио поднёс её запястья к губам и мягко обхватил ими один особенно глубокий порез, собирая сочившуюся из него кровь. - Мне кажется я… схожу с ума, - и без того охрипший голос окончательно сорвался и угас на последнем слоге от того, что она непривычно много говорила. Усмешка, полная горького сожаления, скользнула по его пересохшим от волнения губам: - Да. Я знаю... Мне тоже.

***

«Я резала себя и раньше». Это то, что она написала, едва медсестра закончила обрабатывать и перевязывать порезанное запястье, и удалилась, чтобы оставить их наедине. Касамацу промолчал, не найдя в себе сил сказать что-либо вразумительное в ответ на это заявление, и лишь протянул ей свою руку, не говоря ни слова о том, чего именно хотел добиться этим жестом. Эрика поняла его безо всяких словесных указаний. «Я хочу посмотреть» - это то, что он имел в виду. Она в одномоментной нерешительности поджала губы, но затем отложила в сторону тетрадь с ручкой и, робко вложив свою здоровую руку в его ладонь, опустила взгляд, наблюдая за тем, как Юкио медленно, не касаясь её кожи, задрал рукав больничной рубашки. Он удивился тому, что не замечал этого раньше. На бледной коже, пусть плохо, но они и впрямь были виды. Тонкие, длинные полоски выпуклых, белёсых шрамов. Юкио медленно погладил один, особенно сильно заметный, тот, что находился ближе к локтю, и почувствовал, как под его пальцами дрогнуло её предплечье. Касамацу сразу попытался убрать руку, побоявшись, что сделал что-то не так, однако девушка отрицательно качнула головой и, удержав его за запястье, склонила к нему голову, прижавшись лбом к тыльной стороне ладони. Горячие капли слёз обожгли ему кожу. Юкио шумно выдохнул и, облегчённо улыбнувшись, свободной рукой осторожно погладил девушку по влажным волосам. - Кисэ скоро должен быть здесь. Попробуешь поговорить с ним? Она снова махнула головой и, подтянувшись повыше, прислонилась щекой к его плечу, не отпуская руки. - Думаешь, что не готова? – он несмело приобнял её за плечи. Эрика не была уверена до конца – действительно ли она была не готова сказать что-либо Рёте своим голосом или же просто боялась сделать это. На её лице, почему-то, неминуемо проступал – нет, не румянец – белый налёт ужаса, когда она думала о том, что Кисэ услышит этот звук, лишь отдалённо похожий на её прежний голос. Жуткий, сиплый, перескакивающий на фальцет из-за атрофировавшихся голосовых связок. Она хотела говорить с ними. Действительно хотела. Но сейчас было не то время и не те обстоятельства, чтобы внезапно огорошить его и Сузуме-сан своей фистулой мертвеца. Миямура медленно отстранилась и отрицательно покачала головой – пусть никто пока не знает об этом. Она подняла ладонь к его лицу и пальцами плавно провела по правому виску, где на заживающих царапинах темнели маленькие струпья. Слишком невинно, чтобы искать в этом какой-то скрытый умысел. Слишком интимно, чтобы позволять ей делать подобное с кем-то ещё. Маленькая белая ладонь была прохладной и чуть суховатой, но мягкой. Касамацу неосознанно схватился за её руку и с ужасающим трепетом наконец в очередной раз понял, насколько тонкой и хрупкой та оказалась. Девушка лишь мягко улыбнулась. В такие моменты ей всегда казалось, что она становилась нужной ему. Она смотрела на то, как разглаживались мелкие складочки между бровей, появлявшиеся, когда он хмурился, а его вечно суровое лицо приобретало выражение искреннего умиротворения. Это приносило ей облегчение и спокойствие, а ещё позволяло закрадываться наивным мечтам о том, что она становилась причиной этого. Эрика так сильно, почти отчаянно, хотела встретить его где-нибудь в параллельной реальности. В той, где у неё была бы нормальная семья: здоровая мать и любящий отец, а у него – просто полноценная, безо всяких лишений и утрат. Может быть, в той «другой вселенной» они были бы ровесниками… или друзьями детства, или же просто одноклассниками. Она бы увидела, каким он был в юношестве, а он бы, возможно, даже считал её симпатичной девочкой, а не скелетом, обтянутым кожей. Там, где всё могло бы сложиться совершенно иначе, мир казался светлее, целостнее, лучше, чем здесь. Миямура тоскливо взглянула на свои костлявые пальцы, которые сейчас так заботливо сжимал Касамацу, и, подавшись вперёд, коснулась мокрыми от слёз губами его лба. В том месте ещё вчера была едва заметная, почти зажившая ссадина, однако сегодня от неё остался лишь отголосок. Юкио чувствовал её прохладные, влажные губы на своей коже и вместе с этим ощущал пекущую боль в сердце. Он много раз думал о том, что могло случиться с ней три года назад. Он видел жуткие картины в своём воображении и предполагал самые разнообразные варианты происходивших тогда событий. Среди них были и те, которые он не мог исключить. Смерть. Кого-то из близких. Того или тех, кого она очень сильно любила. Побои. Жестокие, безжалостные избиения, из-за которых ей хотелось умереть. Изнасилование. То, что искалечило ей психику и оставило лишь исковерканное представление о любви между мужчиной и женщиной. Касамацу не мог сдержать пробивающую всё тело дрожь, когда думал о том, что кто-то посмел так жестоко обращаться с ни в чём неповинным ребёнком. После церемонии похорон мужа Араки, Юкарико рассказала ему, как называли Эрику другие. «Ребёнок несчастий», «Проклятое исчадие ада», «девочка, несущая смерть». Как только не изворачивались эти скудные умы безжалостных взрослых, чтобы надавить этой девушке на больное и как можно глубже всковырнуть старые раны, только-только начавшие затягиваться. Не удивительно, что эти злые языки внушили ей несуществующее чувство ответственности за произошедшее. Заставили её поверить в то, что только она одна была виновата во всём. Касамацу смотрел на то, как она робко улыбалась и стыдливо прятала глаза, стесняясь собственной смелости, и чувствовал, что ради таких моментов был готов делать глупости и даже изображать из себя клоуна, наподобие того, что корчил из себя Кисэ. Если бы только Эрике нужно было это, чтобы прийти в себя. Чтобы стать такой, какой положено быть девушке её возраста. Но она никогда бы не потребовала чего-то подобного, потому что ей, от чего-то, было крайне важно видеть и знать их с Рётой настоящими. Искренняя в своих желаниях и поступках, но застрявшая в своей заскорузлой скорлупе и смертельно боявшаяся вылезти из неё – такой Юкио встретил её. С недавних пор он часто засматривался на эту девушку и думал: если она исчезнет, сможет ли он когда-либо вернуться к привычному образу жизни и войти обратно в колею? Кажется, сегодня он нашёл единственный верный ответ для себя. В тот момент, когда Касамацу увидел беспомощную и отчаявшуюся Эрику с перерезанным запястьем, бившуюся головой об стену, его чертовски сильно испугала мысль о её смерти. Настолько, что прошиб холодный пот, крик застрял в горле, а по спине, начиная от поясницы и заканчивая загривком, прошлась волна леденящего ужаса. Вновь вспомнив об этом, он заключил её в крепкие объятия и уткнулся лбом в хрупкое, костлявое плечико, вдыхая простой, но чертовски сильно полюбившийся ему аромат чистого женского тела, ещё не успевшего впитать в себя запах больницы. Миямура удивилась, но даже не подумала о том, чтобы оттолкнуть его и вырваться. Она лишь обняла его в ответ и, рассеянно поджав губы, почувствовала, как слёзы в очередной раз горьким комом подкатили к горлу, вырываясь из него безмолвными всхлипами. Это было спонтанно, неправильно, непривычно и совершенно иррационально. Но это было. Эрика хотела этого. Она действительно хотела любить Касамацу.