Колыбельная для Солнца

Of Mice & Men – My Understandings

***

I. Звук треснувшего стекла эхом разнёсся по коридору: упала ваза, вдребезги расколотившись после столкновения с полом. Эрика медленно повернула голову и посмотрела на цветы – мёртвые, ссохшиеся, потерявшие свою красоту и прежний цвет. Они валялись в груде осколков хрусталя и луже застоявшейся воды, и сухие стебли почти касались её пальцев. Девчонка приподнялась на локтях, игнорируя боль во всём теле, и притянула к оголённой груди футболку, стыдливо прикрываясь от взгляда несуществующего человека. Каждый раз ей казалось, будто кто-то наблюдал за её истязаниями, и каждый раз ей становилось стыдно настолько, что хотелось сдохнуть. Было паршиво от того, что она начинала постепенно свыкаться с этими унижениями и с чувством собственной никчёмной беспомощности. Она продолжала мысленно спрашивать у пустоты, почему так случилось именно с её семьёй, но не ради того, чтобы получить ответ. Это скорее стало ритуалом – сакральной привычкой. Её состояние теперь постоянно колебалось между безразличием и истерикой, поэтому депрессивные философские мысли не были редкими гостями в её голове. Всё своё время Эрика проводила в истеричных рыданиях в школьном туалете, а так же в равнодушных раздумьях о том, насколько быстро она умрёт, если её переедет грузовик или она сбросится с крыши небоскрёба. Миямура пошарила руками по полу в поисках остатков одежды и случайно напоролась на один из осколков. Из пореза тут же заструилась кровь, вишнёвыми каплями падая на высушенные лепестки маковых цветов. Но боли девушка не чувствовала, лишь смехотворные отголоски. Эрика ещё раз взглянула на разбитую вазу, и её губы изломались в кривой, горькой усмешке. Эта аналогия, которую сознание проводило между хрупким хрусталём, ломавшимся от столкновения с чем-то твердым, и собственным существованием, убивала её. Каждый раз, когда отчим делал с ней все эти мерзкие вещи, которые даже произносить было противно, его разрядка была подобна клинической смерти для Эрики: её словно со всей силы швыряли на землю с небоскрёба, заставляя тут же подняться на ноги. Поэтому боль от порезанного пальца была не более, чем незначительной мелочью. Но глядя на края разошедшейся кожи на пальце, Эрика неожиданно подумала о том, так же ли будет литься кровь, если отчиму перерезать глотку. Или вместо крови она увидит зловонную гниль? Нестерпимо хотелось проверить. На кухне был нож. Тяжёлый и острый. Мама резала им мясо и овощи, и часто при этом резала себе пальцы, потому что позволяла себе задумываться о том, какой бы была их жизнь, если бы в ней не появилось это чудовище. Мама... Несчастная мамочка... Интересно, она действительно верила в собственные слова о том, что отчим непременно найдёт их обеих и убьёт, если они сбегут... или просто до сих пор безуспешно и безрезультатно надеялась на то, что он изменится, если она будет терпеливее к его выходкам? А хотя... какой был толк от всех этих размышлений сейчас? - Нужно умыться и переодеться. Пока мама не вернулась. Неторопливо, стараясь не разбередить свежие побои на своём теле, Эрика надела футболку и нижнее бельё. А потом, когда всё же дотянулась до брюк и зажала грубую ткань в кулаке, застыла с глазами, широко распахнутыми от ужаса и внезапно нахлынувшего приступа паники. На пороге гостиной она увидела старые, поношенные, выцветшие лодочки и запоздало услышала, как упал пакет с алкоголем. - Боже милостивый... Из глаз брызнули горячие слёзы, обжигая щёки и ладони, которыми Эрика попыталась их стереть. Игнорируя боль и усталость, она, до кровавого мяса сдирая кожу, по битому стеклу, на коленях подползла к ошеломлённой матери и обняла за ноги, уткнувшись лицом в её трясущиеся колени, отчаянно зашептав: - Я не хотела... прости меня. Мама, умоляю, прости меня. Мне было так страшно. Я не знала. Не знала, что делать... он хотел... сказал, что убьет. Сначала сделает это с тобой и со мной, а потом убьет. Тебя и меня. На периферии расплывавшегося от слёз зрения она заметила – одна из многочисленных бутылок вывалилась из пакета, со звоном покатившись по полу. И Эрика подумала о том, что именно сейчас, в этот момент, её жизнь в который раз катилась в точности так же, как и эта грёбаная стекляшка – быстро, неизбежно и к дьяволу.

***

Всё повторилось точь в точь, как и тогда – когда не было таблеток, помогавших не видеть этих кошмаров. Она медленно распахнула веки, осмотрела мутным взглядом потолок, на автопилоте коснулась пальцами лба и вытерла рукавом рубашки холодный пот. Дыхание было размеренным и не прерывистым. Желудок скрутило то ли от тошноты, то ли от голода, а во рту раскинулись песочные просторы пустыни Сахары. Рядом, на прикроватной тумбочке, стояла ваза с цветами – прекрасным благоухающим букетом из белых хризантем и кроваво-красных роз. А ещё был графин с водой. Но у неё не было сил даже на то, чтобы руку поднять, не говоря уже о том, чтобы налить себе попить. Не нужно было быть гением, чтобы понять – она снова оказалась в больнице. В который раз была спасена ими. Опять осталась в неоплатном долгу перед Кисэ и Касамацу. Сморгнув остатки сна и решив, что для неё было невыносимо сейчас лежать в постели, Эрика попыталась сесть. Мир закрутился в глазах яркой, ослепительно-светлой каруселью, однако вскоре приобрёл чёткость и былое равновесие. В палате их было трое: Она, Юкио и Рёта. Оба они, уставшие и всклокоченные, дремали у её постели, скорее всего, утомлённые ночным дежурством. От стыда захотелось провалиться сквозь землю. Первым проснулся Касамацу. Он не сразу понял, что Эрика очнулась, и, первым делом заспанно посмотрев на Кисэ, который расположился прямо напротив него, с другой стороны больничной койки, шумно выдохнул, почти неслышным полушёпотом пробормотав: «Совсем дурак. Спиной к раскрытому окну спит». Хотел сходить за пледом, который валялся на полу, скинутый другом во сне, но замер, потому что уловил движение справа от себя и увидел тонкую руку, которая легла на взъерошенные волосы радиоведущего. Поддавшись порыву, смешанному из нежности и сочувствия, нахлынувшему на неё, Миямура робко потянулась к Кисэ, положив ладонь ему на голову, и ласково провела от самой макушки вниз, до основания шеи. Солнечный мальчишка, который своей настойчивостью и упорным желанием подружиться пробился в её маленький мир, за такое короткое время стал настолько близким, что страх прикоснуться к нему отступал сам собой. - Эрика... На выдохе Юкио неосознанно произнёс её имя. Его сонливость ушла в считанные секунды, а сознание превратилось в сплошной калейдоскоп эмоций, главным элементом которого было несоизмеримое облегчение, из-за которого появилась смелость и желание сделать нечто необдуманное. И он сделал. Обеими ладонями обхватив её лицо, он внимательно осмотрел его и пальцами погладил обе щеки, после чего прислонился своим лбом к её и, с искренней благодарностью к кому-то незримому в голосе и улыбкой на устах, надрывным шёпотом произнёс: - Жива. Слава богу. Жива. Она не сопротивлялась. Лишь молча кивнула. Действительно – жива. И сейчас чувствовала это, как никогда раньше. Жила, дышала, чувствовала. А ещё хотела, чтобы этот человек был рядом. Чтобы он не отпускал её и был здесь. Не чувствуя ни страха, ни желания отстраниться, Эрика позволила себе вольность, как тогда – у него в комнате – и подняла руки, обнимая за шею, вдыхая его уже почти родной, почти въевшийся в её кожу запах. - Ты не представляешь себе, как напугала меня. Перемещая горячие ладони на тонкую талию и крепко обхватывая её обеими руками в ответ, Касамацу мысленно посылал всех и вся к чертям собачьим. К чёрту предостережения Кисэ. Сейчас она была здесь, рядом с ним – настоящая, осязаемая, родная. К чёрту её неуверенность и страхи. Он стерпит всё, абсолютно всё, и пройдёт через это вместе с ней. Даже примет удар на себя, чтобы уберечь её, если потребуется. И, ради всего святого, что только осталось в этой грёбаной вселенной, к чёрту её тёмное, словно огромная бездна, прошлое, которым его постоянно так пугал Кисэ. Что бы ни случилось тогда – это уже прошло. Он сможет научить её этой истине и будет рядом, чтобы показать, как нужно жить так, как живут все. Юкио понятия не имел, что именно с ней случилось тогда, но совершенно точно знал, что это невозможно было забыть. Можно было лишь научиться жить с этим. И она научится. Непременно справится. Потому что Эрика – сильная девочка.

***

Холодное, медленно всплывавшее из-за горизонта солнце покрывало позолотой бледное лицо Эрики. От этого Кисэ захлёбывался горькой, мучительной нежностью, внимательно наблюдая за тем, как она улыбалась и писала ответ на его шутливое возмущение, мол, почему врач запретил принести для подруги шоколад. Горький, он ведь полезен, разве нет? Накануне вечером Рёта даже не заметил, как заснул, хотя сам себе обещал не спать до тех пор, пока Миямура не очнётся. Медсестра долго пыталась выпроводить их с Касамацу, пока не поняла, что это бесполезная затея. Будто прикованные железными цепями к девушке, оба они наотрез отказались покидать её палату, чтобы быть рядом, когда она откроет глаза. До жути боялись, что она испугается, если не увидит кого-то знакомого рядом с собой. Ещё до рассвета, когда на улице было светло, но солнце ещё не показалось, наряду с сильным дуновением ветра в спину, Кисэ почувствовал, как холодные пальцы коснулись его волос и ласково погладили по голове. Он проснулся и с удивительно сильным чувством счастья увидел, как его друг крепко обнимал эту хрупкую девчонку. Рёта знал значение этих объятий: «Вот моё тепло – бери. Всё, без остатка». Именно так и никак иначе. Он не раздумывая кинулся обнимать их обоих, потому что казалось, будто не видел их сотню с лишним лет. А потом он много говорил в своём привычном темпе и в своей обычной манере. Заразительно смеялся, с удовольствием наблюдая, как Эрика и Юкио улыбались. И именно это казалось правильным – реальным. Они так быстро забыли первопричину, по которой Миямура оказалась здесь, потому что выглядела она здоровой и бодрой. Как будто её не спасали от передозировки и как будто она вовсе не сидела на транквилизаторах. Однако потом пришёл врач и настоятельно просил Эрику побольше отдыхать. Прописал ей какие-то препараты и процедуры, настаивал на крепком, здоровом сне. После этой фразы девушка неловко потупила взгляд и отвернулась в сторону. Кисэ сразу понял – кошмары всё так же не давали ей покоя. Но внутри теплилась надежда – может теперь, если Юкио побудет рядом, ей станет хоть чуточку лучше? Когда Рёта уезжал за вещами для Касамацу и Эрики, потому что девушке так и не удалось убедить Юкио сейчас отдохнуть дома и вернуться сюда завтра, Миямура пыталась уснуть, пока бывший капитан сидел рядом и гладил её по голове. Кисэ улыбался. С недавних пор он часто мечтал именно об этом – об этой светлой и почти утопичной реальности. О мире, в котором нет абсолютно чёрного или же абсолютно белого. О вселенной, где маленький человек по имени Миямура Эрика смог бы обрести всё, чего заслуживал.