Колыбельная для Солнца

I. Считай – раз.

Kajiura Yuki – dream world

Решиться на поездку к морю, которую предложил Кисэ, было так же непросто, как и принять факт того, что из больницы Сузуме-сан не отпустят до тех пор, пока не удостоверятся, что оставшиеся недели беременности и роды пройдут успешно, то есть, ещё пару с лишним месяцев. Эрика наотрез отказывалась ехать, когда Рёта сообщил ей решение врача, наблюдавшего за Араки. Однако Сузуме не была бы собой, если бы не убедила свою подопечную в том, что этот отдых был необходим, как для самой Миямуры, так и для других участников поездки: для Юкарико, Кисэ и Касамацу. Сейчас же, глядя на фотографию, заключенную в стеклянную рамку, которую Эрика держала в своих руках, она понимала – Сузуме-сан действительно была права. Эта поездка была наполнена спокойствием и умиротворением, которого так не хватало в жизни девушки. Если бы только ту сладкую, почти сказочную безмятежность можно было растянуть на всю оставшуюся жизнь. «Если бы». Эрика всегда была мастером этой игры. Она провела множество дней и ночей, продумывая разнообразные ходы и вариации событий. И в каждой из них «если бы» однозначно не являлось синонимом «счастливому концу». Если бы её мать однажды не повстречала отца, который, в конечном итоге, оказался то ли слабаком, то ли трусом, Эрика бы никогда не появилась на свет. Если бы Канако спустя несколько лет после бегства (или всё-таки смерти?) своего первого мужа снова не вышла замуж за отчима, оказавшегося в итоге, помимо обманщика и пьяницы, ещё тираном и насильником, то Эрика никогда бы не переехала в Токио к семье Араки. Если бы с ней не произошло всех этих ужасов, она никогда бы не встретилась с теми, кого сейчас считала незаменимыми в своей жизни людьми. Она бы никогда не сломалась. Во всех придуманных ею сценариях всегда было лишь два упущения: Психическая стабильность Канако всё равно была нарушена с самого начала, так что её сумасшествие, в лучшем случае, проявилось бы через несколько лет. В худшем, всё началось бы гораздо раньше. А видеть, как мать медленно сходит с ума – едва ли эта перспектива была заманчивее, чем другие. И муж Сузуме-сан… Араки Акихико погиб бы в той аварии в любом случае. Смена фактов в жизни Эрики никак бы не повлияла на его решение поехать за границу, а значит, не спасла бы его. «И всё-таки, какая же паршивая она – эта игра в "если бы"» Эрика любовно провела кончиками пальцев по каждому лицу, запечатлённому на фотографии, и прижала холодное матовое стекло края рамки ко лбу. Она не понимала. И наверное, в общем-то, никогда не поймёт своей наивной, детской душой ту причину, по которой вокруг неё собрались такие прекрасные люди. Взгляд поднялся к окну. Нет – к небу, что простиралось за ним. Вечно недосягаемому, теплеющему из-за приближающегося лета, но по-прежнему отливающему холодным лазуритом. С частыми мазками кучных, белоснежных облаков, за которыми вдалеке виднелись серые дождевые тучи. Губы тронула слабая, совсем-совсем незаметная улыбка, а пальцы сами собой сжали единственное доказательство того, что всё, происходившее сейчас, не было вымыслом и не являлось лишь плодом её воображения. В уголках глаз застыли горячие слёзы, которые, почему-то, никак не могли сорваться вниз. Любить окружающий тебя мир, несмотря на то, сколько боли он причиняет. Любить его до жара в груди и слёз. Обожать до предсмертных судорог своей души. Наверное, это называется – «жить».

Боже, не дай разбиться этому миру.

II. Считай – два.

Tsuneyoshi Saito – Amethyst Remembrance

Всего несколько секунд и один необдуманный поступок. То самое «нормально» Кисэ Рёты рушилось так, как обычно рушились карточные домики: от одного неуловимого дуновения ветра шаткая конструкция, выстроенная таким непосильным трудом, разлеталась на сотни тысяч чёрно-красных карт. Прямо на его глазах. Не стоило делать этого с самого начала. Нельзя было брать с собой Касамацу в клинику, где лежала мать Эрики. Нельзя было туда ехать. Кисэ был настолько удивлён, когда Юкио позвонил ему и спросил, собирался ли Рёта снова навестить Миямуру-сан, что даже не сразу понял основного направления этого вопроса. А теперь, стоя перед ошарашенной Эрикой, которая, впервые за долгое время, решилась на визит к матери, ему оставалось лишь молча приходить в ужас от степени того, насколько жутким и пугающим было их положение. В какой-то мере это даже удивляло – как быстро один неверный шаг смог подчистую смести всё, что они собирали и строили буквально по крупицам, начиная с самых малых песчинок. Это оказалось чертовски больно. Настолько, что ему хотелось выжечь себе сердце. Эрика разделяла каждое его ощущение. Ей казалось, что жизнь безнадёжно дробилась, шла под откос. Стыд, гнев, ненависть и жалость к самой себе смешивались в очередной дьявольский коктейль, безжалостно сжигали и плавили изнутри всё, что только можно было. В груди сердце наливалось свинцовой тяжестью, которая тянула душу вниз, на самое дно, откуда она, казалось бы, совсем недавно сумела выбраться на поверхность. По швам трещало абсолютно всё вокруг. Паутинами этих трещин покрывалась каждая мелочь, окружавшая их: люди, город, сама реальность. И прямо здесь и сейчас, в этот самый момент, все исчезли из этого проклятого мирка. Остались лишь эта чёртова боль и она, Эрика, наедине с ней. Рёта медленно повернулся к ней лицом. Ледяной, колючий дождь ручьём стекал по потемневшим от влаги волосам вниз, к подбородку. Но он совершенно не чувствовал холода. Касамацу, заметивший девушку намного раньше, чем его друг, лишь ошеломлённо смотрел на Эрику, которая сверлила вмиг опустевшим, полубезумным взглядом выпавший из её рук зонт. Что они могли сказать? Что должны были сделать? – Всё не так… – надломлено произнёс Кисэ, сделав шаг в сторону девушки. – Эрика. Она содрогнулась всем телом, отшатнулась от них, не удержала равновесия и упала на колени. Ни один не смог сдвинуться с места. Потому что она этого не хотела. Не желала, чтобы к ней приближались. Эрика прижала руки к голове, словно пыталась защитить и скрыть себя ото всех. – Нет… – зашевелились дрожавшие от едва сдерживаемых рыданий губы. – Не может быть... Нет-нет-нет... Она бормотала всё быстрее и быстрее, раскачиваясь из стороны в сторону, словно помешанная. И когда, казалось бы, немного пришло в себя, закричала. Потому что не могла вынести всех обрушившихся на неё чувств. Это был бешеный, дикий, совершенно отчаянный вопль. В глазах солнцем взрывалась боль от слёз, застилавших мутной пеленой этот безнадёжно треснувший мир. Она тяжело дышала и не могла совладать с эмоциями, которых оказалось слишком много для одного человека. Не помня себя от горечи и страха, Эрика сорвалась с места, пытаясь убежать куда-то. Не важно, что за место это будет. Лишь бы подальше отсюда. Лишь бы попасть туда, где никто не найдёт. «Кто-нибудь…» Дыхание сбивалось. Из горла вырывались хрипы вперемешку со всхлипами и едва слышными, паническими вскриками. «Ну хоть кто-то…» Миямура не видела людей вокруг себя. Улица казалась ей совершенно пустой, хотя она постоянно наталкивалась на кого-то, кто непременно нелестно выражался в её адрес. «Прошу вас…» – Эрика! «Не забирайте у меня больше ничего!» Воздуха не хватало, лёгкие словно бы разрывало напополам. «Но теперь… это уже не важно» И в ту же секунду по улице пронёсся её отчаянный, надломленный крик:

– … Помогите! Кто-нибудь, спасите уже меня!

Когда маленькому ребёнку больно, он рыдает, захлёбываясь слезами и давясь собственным криком. Он выпускает наружу все свои негативные эмоции, которых становится слишком много для детского тела и разума. Другие слышат это, расценивают как знак – просьбу о помощи – и принимаются успокаивать ребёнка. Когда больно взрослому, он из последних сил давит из себя лучезарную улыбку «всё-хорошо-а-дальше-будет-только-лучше». А потом сам загоняет себя в рамки и создаёт иллюзию того, что у него есть лишь два выхода: растоптать часть своей души, чтобы забыть боль или же умереть. В тот момент, когда боль достигает своего апогея, его не слышит никто. О том, чтобы прийти на помощь даже речи не идёт. Сдерживая всё внутри себя и выставляя ограничители, Эрика бессмысленно отравляла жизнь самой себе. Тогда, несколько лет назад, она не могла позвать на помощь из-за страха за свою жизнь и за жизнь матери. Ей понадобилось три года на то, чтобы оправиться от этого и понять: теперь можно кричать. Можно до хрипоты срывать голос, звать на помощь и выплёскивать всю свою боль в крике. Можно плакать, смеяться и радоваться. Но почему же? Почему всё так обернулось? То, от чего она хотела сбежать. То, что желала похоронить в себе, как самую страшную тайну. Почему они узнали об этом? «Хватит. Хватит с меня всего этого…» В шуме дождя никто не услышал, как истерически взвизгнули тормоза автомобиля. III. Считай – три.

Yuki Kajiura – she is still sleeping

Слёзы в его глазах и мокрые разводы на подушке появлялись так часто, что он почти привык к ним. Рёта накрыл ладонью лицо и сделал глубокий, дрожащий от всхлипов вдох. Сон. Всего-лишь повторяющийся почти каждую ночь кошмар. Он повернул голову – рядом, на прикроватной тумбочке, стояла фотография с поездки на море, заключённая в резную рамку, подаренную ему Юкарико. В приоткрытое окно, колыхая драпированную ткань лёгких, светлых штор, дул приятный, совсем-совсем лёгкий ветер, из-за которого цветы в хрустальной вазе, стоявшей на письменном столе, тоже бесшумно помахивали лепестками. За стенами дома уже во всю кипела жизнь, и это ничуть не удивляло: часы показывали ровно восемь утра. Трясущимися от волнения руками опираясь на кровать позади себя, Кисэ сел, свесив ноги с края постели, и медленно поднялся, нетвёрдой походкой направившись в ванную, чтобы ополоснуть лицо. Холодная вода немного помогла ему прийти в себя и сбросить с себя липкие остатки оков от ночного кошмара. Глаза всё ещё были красными, с чуть припухшими от слёз веками. Неужели так и будет продолжаться? Это продолжало грызть и пожирать его изнутри на протяжение нескольких месяцев. Словно совесть переросла в нечто более грандиозное и крупномасштабное. Рёта невольно вздрогнул: на краю раковины завибрировал телефон, отвлекая от размышлений о своих снах. На дисплее высветилось имя Юкарико, и Кисэ, с неохотой подумав о том, что при всей своей симпатии к этой девушке не имел желания сейчас общаться с кем бы то ни было, всё равно ответил на вызов. – Аомине-сан позвонил мне, – сходу, безо всяких приветствий, объявила Касамацу. – Он тоже ничего не нашёл. – Не удивительно, – устало пробормотал Рёта, вопреки всему совершенно не чувствуя, будто бы надежда на хорошие новости угасла в нём хоть самую малость. Юкарико ненадолго замолчала, не решаясь сказать что-то. Но затем из динамика раздался выдох и потускневший, неуверенный голос: – Послушай, Рё-чан… Я очень долго думала над этим. Прошло уже больше пяти месяцев. Может быть, стоит сделать всё так, как они просили и… и… – И перестать искать? – … Да. Мама тоже так считает. – Чиюки-сан считает так с тех пор, как получила то письмо. – Ты не понимаешь. Рё-чан. Почему ты не хочешь поверить в то, что у них всё налаживается? Кисэ вернулся в комнату и закрыл глаза, словно смиряясь с тем, что другие его точку зрения не разделяли или даже не одобряли. – Может быть, ты права, Юкари-чан… но я пока ещё не готов сдаться. Он сбросил вызов, не выслушав ответа. Кисэ распахнул окно и, опираясь руками на подоконник, вытянулся вперёд, всматриваясь в бесконечное пространство, распростёршееся над городом. Августовское утро встречало Токио душной, зыбкой жарой и безоблачным, сверкающим своей синевой, небом. Лето хвастливо щеголяло зноем. Пять месяцев, да? Мало настолько, что он до сих пор на автопилоте набирал зазубренную за восемь с половиной лет комбинацию цифр, когда хотел поделиться чем-то важным или интересным. И в то же время много настолько, что он начал отвыкать от их присутствия рядом с собой, чего и боялся с давних пор. Рёта никогда не подумал бы, что всё закончится именно так. Что тот раз, когда он едва ли не довёл свою драгоценную Эрику до сумасшествия, станет последней их встречей. Прошло всего пять месяцев, но Кисэ Рёта до сих пор видел в своих снах тот день, когда Миямура в слезах и с воплями ужаса убежала, куда глаза глядели, а Касамацу, отмерев буквально в следующие пять секунд после её побега, ринулся следом, не думая ни о чём. Если это была чья-то злая шутка, то он хотел бы найти этого юмориста и плюнуть ему в лицо. Хотя, возможно, Юкарико действительно была права. Иначе была бы Чиюки-сан так спокойна в тот момент, когда Рёта принёс ей прощальное письмо от сына? Совсем невесёлая, полная бессильной горечи усмешка скользнула по его губам. Кисэ стянул со стола сигареты и закурил. В последнее время он снова стал делать это намного чаще, чем раньше. «Послушай, Эри…» Глаза вновь защипало. Кожу на щеке неприятно стянуло от непрошеной влаги. «Я понял это. Понял, почему ты так любишь небо» Но почему? Почему ты понял всё слишком поздно? Когда ничего уже нельзя изменить.