Колыбельная для Солнца

***

Не спится. На самом деле давно. Эрика несколько лет живёт как в замкнутом круге – плохой сон уже принадлежит к паршивой рутине. Только в эту ночь сон не то чтобы беспокойный. Он болезненнее обычного: боль под перевязкой горячо пульсирует, набухает, трескается и сочится. А ещё в доме так тихо, что давит на нервы. От застывшей, будто в преддверии опасности, напряжённой тишины, трясутся поджилки, волосы встают дыбом и предчувствие такое, словно снизу вот-вот раздадутся тяжёлые, шаркающие шаги. Когда этот сукин сын поднимается по лестнице – это марш. Порой кажется, что похоронный. Время невидимыми канатами вытягивает из-за линии горизонта рассвет. Эрика приподнимается на локтях, выглядывая в окно. В тонких щелях между чёрными обелисками высоток сгорает солнце. Красиво. Зловеще. Впору уйти из дома раньше, чем обычно. В спальне, где иногда мама спит в одиночестве, пока её муж ищет мировую истину на дне бутылки с алкоголем, неожиданно пусто. Постель разобрана. Для матери, которая всегда дотошно заправляет свою кровать, как горничная в отеле, это странно. Но с появлением записки, оставленной на полуразваленной тумбочке у окна, всё встаёт на свои места. На обрывке белоснежного листа неаккуратно, будто в спешке, начеркано несколько иероглифов: «Пойду на работу пораньше, нужно кое-что доделать. Буду к полудню. Мама»       – Ладно... – сипло бормочет Эрика, сминая в руке несчастный клочок и засунув его в карман своих джинсов. – Ладно. Теперь нужно просто без лишнего шума выбраться из дома. Как обычно. Это тоже почти рутина. В этом уже нет сложности, страха или странности. Не было.       – Чем ты занимаешься? Понимание приходит поздно. Слишком. Эрика застывает в проходе. Не шевелится. О том, чтобы повернуться на голос и речи не идёт. Спина напрягается, как от боли. Голос отчима похож на раскат грома, который вламывается в её голову и переворачивает в ней всё вверх дном. Взгляд панически мечется.       – Я... р-решила пойти в... школу по-пораньше. Руки дрожат и мнут рубашку на груди. разодранный висок под повязкой болит. В мыслях каша. Он поверил? Как он вообще её заметил? Как она не заметила его?       – В пять? – смеётся. Делает шаг. Громко до одури. Эрика думает, что... Нет, ни о чём она не думает. Тело действует на инстинктах: оно пытается защититься от боли. Скрещенные в запястьях руки накрывают голову. Корпус разворачивается – так удар принять проще. Так страшно, что больно.       – Тебя в школе учат врать семье? Боже, почему он так близко? Почему... от него не пахнет? Он не пил?       – Не вру. Я не... не вру... – она мямлит, через силу опускает руки. Нельзя провоцировать его. Нельзя показывать, что защищаешься от него.       – Что ты, что твоя мать! – в то время как он ведёт обычный диалог и даже не изменяет своей интонации, которой пользуется, чтобы дурить людям головы, Эрика не может... просто физически не способна расслабиться, находясь с ним наедине. – У вас это в крови? Мало того, что внешне похожи, ты ещё и лживость её переняла? Это неправильно. Так никогда не было раньше и не должно быть сейчас. Всё, что только есть в этой ситуации, не может существовать. Пьяный, он бы уже давно ударил её. Так что же происходит сейчас? Эрика боится смотреть на него. Она сверлит полубезумными глазами угол кухни. О чём она вообще думала, когда пыталась соврать? Зная, как больно он делает за попытки обмануть его?       – Скажи-ка мне вот что: ты понимаешь, как я дорожу тобой? Теми узами, которые нас связывают.       – Пожалуйста... я не... Мощный мужской кулак врезается в стену с небывалым грохотом. У Эрики кружится голова.       – Я так стараюсь, но ты! Блядская ты! Тебя припёрли в мою жизнь и ты решила, что будет забавно всё разрушить, так?! Слов не остаётся. Остаётся только дыхание, покидающее тело через приоткрытый, дрожащий в ужасе рот. ... Зачем он так говорит?       – Я не хотел всего этого... Никогда не хотел, понимаешь? – Я старался тебя оберегать, а взамен просил послушания. Четыре года назад, когда увидел впервые, с тех самых пор я хотел, чтобы мы никогда не расставались, и даже женился на твоей матери, лишь бы нас ничто не могло разлучить. И теперь, когда я сломал всё ради тебя, ты собираешься уйти? Спину прошибает пот. Холодный, скользкий. Рубашка липнет к коже так мерзко, что тошнота встаёт поперёк горла. Плечи неописуемо тяжёлые. И так сильно болят. Почему так тесно?       – Ты собиралась уйти от меня. Бросить. Но разве я похож на идиота? Ты превратила мою жизнь в кошмар. Не считаешь нужным хоть как-то это исправить? Почему его голос так близко? Эрика ошеломлённо поднимает трясущуюся голову. Взгляд упирается в расстёгнутый ворот рубашки и заросший щетиной подбородок. Паника. Паника. Паника. Его руки держат её за плечи и вдавливают лопатками в стену. Он улыбается, прижимается мерзкими мокрыми губами к её щеке и тянет носом. Так шумно. Нестерпимо. Невыносимо. Она мычит, толкается, дёргает руками, глотает слёзы, не понимая – зачем так прижиматься? Для удара ему хватит и расстояния в шаг-два. Тесно. Очень тесно. Не надо. Страшно. Нужно срочно что-то делать. Что угодно. Лучше всего найти предмет потяжелее и приложить ублюдка по голове, чтобы кровь фонтаном хлестала из его гнилого затылка. Грубая ладонь пытается нежно погладить повязку на лице. Эрика собирает своё отчаяние в одно усилие и вкладывает его в укус. Она раненой собакой вгрызается в ребро ненавистной ладони, которая так много раз делала её больно. Удар по лицу сбивает её с ног. Кровь из разбитого носа хлещет на пол.       – И ты снова! Снова это делаешь! – уже не крик даже. Полурёв-полурык, лишённый всего человеческого. Звериный. – Я, блять, пытаюсь быть с тобой ласковым! Нет времени слушать его. Вникать. Есть лишь мгновение на побег. Поскальзываясь на собственной крови, Эрика вскакивает на ноги и делает рывок в сторону гостиной. Хватается за полку, сметает с неё всё, спотыкается, стряхивает руки, пытающиеся её схватить. Секунда промедления стоит ей буквально в с е г о. Он сильнее. Он – мужчина. Они всегда сильнее. Что она может ему противопоставить? Слёзы катятся по бледному, взмокшему от холодного пота лицу, но она плачет молча. Отвернув голову. Сцепив зубы до противного скрежета, шкрябая ногтями по полу и пытаясь сопротивляться. Изворачиваясь, выкручиваясь, сводя ноги вместе... трепыхаясь на потеху сильному. Потому что выхода нет. Ключ у него. Власть у него. Она... Выходит, что она тоже у него. Целиком. Отвратительно. Противоестественно. Скверно. И больно. Боже, как же болят её внутренности. Их словно выжигает... разрывает, колет, выкручивает. Ему плевать – чудовища не знают ничего о сострадании. Они получают удовольствие от чужой беспомощности.       – Это не я... Это ты... Всё ты.       – Прошу... мне же больно. Его улыбка за мгновение выколачивает из головы сознание. Тело... уже просто терзаемый кусок плоти. Взгляд мертвеет. Слабеют руки. Так люди сдаются. Так из них уходит жизнь. В груди пусто. Ничего не остаётся – ни бога, ни веры, ни надежды.

***

Очередной кошмар. Это воспоминание – даже если и не самое ужасное, то самое мерзкое уж точно. В то утро она, возненавидев себя и свою жизнь, захотела умереть, но струсила. Когда разбила зеркало в ванной и поднесла один из осколков к запястью, собравшись сделать надрез, то поняла, что слишком любила себя и свою мать, которую нельзя было оставлять одну. Тогда Миямура поняла, что вовсе не хотела оказаться по ту сторону. Она искренне желала, чтобы сдох её отчим. Эрике оставалось всего несколько дней до пятнадцатилетия. Она мечтала получить высшее образование, работать в соцзащите и помогать таким же, как она сама. До безумия любила клубничные леденцы и булочки с сахаром и корицей, которые так редко стряпала её мама. Сейчас ей семнадцать. Она работает официанткой в маленькой дешёвой забегаловке. Ненавидит сладкое и корицу. А мечтает лишь о том, как бы ей дожить до следующей зарплаты и сэкономить немного для покупки тёплой кофты на зиму. Любые перемены имели свой источник Не могу. Не могу без таблеток. Медленно моргнув, девушка приложила руку ко лбу и посмотрела туда, где лежала вскрытая упаковка. Эрика хотела проверить, будет ли толк, если принимать их раз в два дня. Не было. Миямура шевельнулась, чтобы узнать время, и лежавший в её ногах Джейсон, видимо не привыкший спать без хозяев, встрепенулся и повернул голову в её сторону, после чего широко зевнул. Эрика села и потянулась к его голове, осторожно поглаживая. Хочешь прогуляться? Можно было и не спрашивать – верный друг семьи Араки словно умел читать мысли. Правда настроенные лишь на волну прогулок. Пёс спрыгнул с кровати и метнулся в коридор. Пока Эрика соображала план действий на ближайшие два с половиной часа, хитрюга успел разворотить ящик и найти поводок. На этот раз перед уходом девушка не забыла насыпать котам еды и заодно сразу же покормила рыбок, сделав мысленную заметку – поменять им воду в аквариуме. Кошмары не помешали Эрике посчитать, что день начинался нормально. Прогулка с собакой не сопровождалась неожиданными встречами. На улице вообще никого не было, кроме бездомного мужчины, храпевшего на лавочке в отдалении парка, но он совершенно не мешал девушке размеренным шагом ходить по аллеям, скрытым ветками изрядно-полысевших деревьев. По возвращении в квартиру Эрика села за книгу, которую ей не удалось прочесть вчера. Из-за этого она едва не опоздала на работу. Первый раз с тех пор, как подписала договор найма. Конечно, работать было бы намного легче, если бы Миямура не вздрагивала каждый раз, когда звенел дверной колокольчик. Ленивый темп работы, сопровождался тонким звоном натягивавшихся нервов, потому что подсознательно Эрика со странной опаской ждала появления Рёты, который стал часто пропускать свои визиты в ресторан. Спина, которую девушка инстинктивно сутулила, постоянно втягивая голову в плечи и прижимая к груди поднос, оставалась прямой и напряжённой до такой степени, что лопатки сводило ноющей болью. Затянутое отсутствие Кисэ настораживало гораздо больше, чем должно было. Будто затишье перед бурей. Эрика прекрасно помнила, как на неделикатные вопросы её коллег: не нужно ли Рёте куда-нибудь идти вместо того, чтобы просиживать штаны в их закусочной – тот ослепительно улыбался и отвечал, что всегда найдёт время зайти сюда. Что же изменилось сейчас? Кисэ не появился к закрытию кафе, тем самым вызвав странные шепотки среди персонала. И хотя Эрику, как она сама считала, это всё не касалось, когда к ней с вопросом – не поссорились ли они – подошла Нана, Миямура невольно задумалась. Она ничего не могла вспомнить. Покачав головой, девушка пожала плечами. На самом деле конверт с зарплатой волновал её чуть больше, чем необычное поведение Рёты. Нана поняла и не стала допытываться. На улице уже была непроглядная темень, когда все вышли из здания, где располагалось кафе, и разбрелись по домам. Чёрные тучи над головой были предвестниками скорых осадков, а вот в виде снега или дождя, угадать было тяжело. Эрика чувствовала себя немного непривычно: ей было в новинку возвращаться с работы не в свою пустую комнату общежития, а в квартиру, где её с нетерпением ждал верный пёс и двое, наверняка голодных, котов. Она шла через парк и почти достигла выхода, когда услышала нечто, выбивавшееся из канвы естественных звуков. Слишком тяжёлое. Шаги. Разговоры. Смех. Всё прямо за ней. За её спиной. Она свернула влево: шаги последовали за ней. Прибилась к правому краю тропы – голоса подобрались ближе. Обыденные интонации вколачивали острые гвозди. Но не в крышку гроба, как принято было говорить. В неё саму. Неподходитенеподходитенеподходите... Девушка резко рванула вперёд без оглядки, а услышав позади себя сдавленное ругательство, окончательно убедилась в сделанных выводах о хулиганах, чему ужаснулась. До чугунного забора, ограждавшего парк, оставалось всего несколько метров... Так мало! Но Эрике так и не удалось его настичь, поскольку подножка, подставленная одним из членов весёлой компании, заставила её опрокинуться на землю, едва не пробороздив носом серую кирпичную кладку, коей была вымощена аллея.       – Ну, что? Мал да удал? – один из нападавших расхохотался прямо над головой девушки.       – Щуплый пацан, совсем как девчонка, – второй громко усмехнулся и грубо поддел Эрику носком своего ботинка, вынуждая её перекатиться на бок и прижимать руки к животу. Один удар под дых выбил из лёгких весь воздух. – Даже как-то стыдно втроём на него. Отойдите. Я сам.       – Мы у тебя немного позаимствуем. На пропитание, так сказать, ты же не против? Люди должны друг другу помогать, а мы в трудной ситуации. Третий, в отличие от двух своих товарищей, не церемонился с жертвой и, схватив Миямуру под мышки, поднял с земли, в то время как остальные принялись рыскать по карманам. Этим ребятам не особо мешали слабые сопротивления. Но они не поняли, что напали на девушку. Эрика молила, чтобы не понимали и дальше. Пусть берут всё, что им нужно. Только пускай быстрее уйдут.       – Негусто, – констатировал факт мужчина, показав приятелям найденные деньги. – И это всё? Да уж… тебя только пожалеть можно, парень, если ты живёшь на это. Пожалеть. Как же. Видимо, он из-за обильной жалости нанёс ей удар коленом в живот?       – Ты уж извини, малой.       – Стой!.. Блять, какого хрена?! Нам всего-то деньги были нужны, а ты его по колокольне пришиб! Острая боль солнцем взорвалась в глазах, когда на затылок обрушивается удар. Нападавшие скрылись, переругиваются друг с другом. Они просто свалили. Оставили её тут умирать. Смылись с её деньгами. Эрика мутными глазами смотрела перед собой и чувствовала, как горячая кровь щекотавшими кожу струями бежала по голове. Выливалась толчками из раны, темно-красной, почти чёрной лужей расползаясь вокруг головы. На тёмные, вымокшие волосы спикировали первые снежинки вместе с холодными каплями дождя. Утром, возможно, кто-нибудь бы нашёл её, избитую, с кровоточащей раной на голове и посиневшими от холода конечностями, вызвал бы скорую, где объявили бы время смерти и увезли в морг. А затем, через какое-то время, закрыли бы в деревянном ящике и сожгли бы. Поскорее бы.