Колыбельная для Солнца

«Простите за это». Эрике было неловко. Конечно же, вовсе не из-за той сцены, свидетелем которой стал Касамацу, потому что едва ли в истерике из-за потери близкого человека можно было найти что-то постыдное. Скорее дикое смущение накатывало из-за того, что сосед сейчас помогал ей наводить порядок в квартире. Очередной приступ приобрёл масштабы местной катастрофы: везде валялись осколки разбитых вдребезги зеркал и ваз; несчастный сервиз тоже подвергся уничтожению; вещи из шкафа были безжалостно вывернуты и раскиданы повсюду; почти упавший книжный шкаф вывалил все литературные произведения, и те вымокли в луже из воды и кусочков стекла уничтоженного аквариума. И это было ещё далеко не всё. Здесь царил настоящий хаос. Всё было перевёрнуто вверх дном, как будто дом ограбили и решили ещё дать хозяевам повод сделать ремонт. Несчастные и напуганные животные спрятались, куда могли. Коты нашли себе убежище на шкафу, а Джейсону пришлось сидеть на балконе, пока не вернулась Эри. - Не за что извиняться, - аккуратно складывая те книги, что ещё не успели промокнуть, в стопку, качнул головой Юкио, а после, немного подумав, добавил. – Но ты должна мне рассказать, что случилось. Миямура знала, что в данный момент скрыть ей ничего не удастся, и лучше она объяснит всё сама, чем потом до него дойдут исковерканные соседским недопониманием слухи. Лишь запоздало кивнув, девушка устало выдохнула и смела мелкие стеклянные брызги в совок. Этого жеста согласия гитарист не увидел, просто инстинктивно чувствуя, что она честно расскажет об истоках происходившего в стенах этой квартиры. «Эрика, я буду хорошо себя вести! Я больше не доставлю тебе неприятностей, обещаю! Правда! Только не уходи, хорошо?». Здесь было тихо, но он всё ещё как будто слышал жалобный плач и невольно вздрагивал каждый раз, когда слышал шорохи со стороны, с ужасом вспоминая ту сцену. Едва им стоило подняться на этаж, где находились их квартиры, то Эрика сразу же заметила соседей, столпившихся у дверей её дома и настойчиво долбивших по звонку. Первое, что сделал бывший капитан, увидев эту картину – это опередил свою спутницу и попросил всех разойтись. Среди всех соседей больше всего его появлению и словам были удивлены сестра и мать, которые самыми первыми примчались на крики и плач. Официантка прибежала следом и, доверив ему разгонять всех по своим квартирам, зашла к себе, оставив дверь открытой, будто зная, что он зайдёт следом. Пока они оба не услышали звон разбивающегося стекла, Миямура стояла, как вкопанная, не в силах поверить в тот ужас, что открылся их глазам. И как только до слуха долетело мерзкое дребезжание, девчонка, даже не скинув ботинки, умчалась в комнату, откуда доносился звук. Касамацу же остался не у дел, хотя уйти к себе не смог, считая себя нужным здесь. Правда, это чувство покинуло его, как только девушка вывела из комнаты рыдавшую в три ручья Араки с ужасающими порезами на руках и ногах. Всё потому, что он относился к тому типу людей, которые катастрофически не выносили женского плача. Не из-за того, что его это раздражало (скорее злость была лишь следствием ощущения собственного бессилия), он просто терялся и не знал, что делать, будучи неимоверно скупым на проявление всякого рода нежности. Касамацу был твёрдо убеждён, что в такие моменты следовало дать женщине успокоиться самой и не лезть. Хотя когда его мать тихо плакала по ночам, сидя на кухне, Юкио позволял себе побыть немного мягкотелым сыном и неуклюже обнимал, чтобы не стоять рядом с ней в качестве декорации и ждать, пока закончится эта женская слабость. Сестру же, обычно ревевшую из-за трудностей так называемого «юношеского максимализма», он молча, как бы по-дружески, хлопал по спине или трепал по голове, получая в ответ нервное дёрганье и саркастичные замечания. Сейчас было по-другому. И Эрика, и Сузуме были для него чужими людьми, и это само по себе создавало нерушимый барьер, который ему было не преодолеть. Тогда, бледная как полотно, Миямура затравленно взглянула на него, искренне жалея о том, что ему пришлось увидеть всё это. Юкио просто промолчал, не в силах сказать что-либо или даже двинуться с места, а официантка, до побеления сжав губы, скрылась в гостиной. В голове было абсолютно пусто. Ужас и оцепенение от увиденного уже прошли, однако на душе оставался противный, омерзительно горький осадок. Уборка длилась несколько ужасно долгих часов. И с каждой пройденной минутой Эрика всё настороженнее прислушивалась к гнетущей тишине, которая стала почему-то чужеродной и непривычной для неё. Она с ужасающим чувством тревоги в душе и замиранием сердца ждала, что из соседней комнаты вот-вот донесётся жалобный зов, однако измождённая женщина спала и даже не помышляла о пробуждении. Эрика предложила выпить кофе и немного перекусить. Ей было невыносимо стыдно даже за урчание в своём животе, хотя с тех пор, как она привыкла питаться редко и ничтожно маленькими порциями, подобные казусы случались нечасто. Касамацу же не мог пересилить себя и сказать, что был чертовски голоден, утешая себя мыслями о том, что мама наверняка уже наготовила кучу всего, и потому он не спешил возвращаться в свою квартиру. Тем более что Юкио пока не готов отвечать на вопросы родственников, а они, он уверен, не успокоятся, пока не вытянут из него все ответы... ну, и жизненную энергию заодно. «Я думала, что Кисэ-сан вам всё рассказал». Он прочёл надпись и недоумённо нахмурился. О чём должен был рассказать Рёта? - Кисэ в последнее время вообще ни с кем не общается, - глотнув немного кофе, пожал плечами бывший капитан. – Что он должен был мне рассказать? Пальцы Эрики дрогнули. Но не от волнения, а от того, что слух резанул скрип спинки стула, на которую она откинулась. Миямура писала медленно и нерасторопно, задумываясь над каждым словом, перечёркивая иероглифы и переписывая их снова. И Касамацу вдруг понял, что ему очень интересно наблюдать за тем, как старательно пишет официантка, не обращая внимания ни на что, кроме тетрадного листа. «Это наверняка не нужно вам». - Так, давай я уж сам как-нибудь решу, что мне нужно, а что не нужно знать. Шумно вздохнув, девушка кивнула и принялась писать дальше, выдавая всю историю небольшими и умеренными порциями, умалчивая о тех деталях, о которых соседу знать было совсем не обязательно. Писать, в общем-то, было нечего, поэтому желанный рассказ не занял и половины тетрадного листа. - ... А что с работой? Ты ведь уже долго не появлялась там, так? – спросил Касамацу, после того, как прочитал и переварил полученную информацию. На его лице не дрогнул ни один мускул и глаза оставались странно равнодушными, несмотря на эту трагедию, описанную Миямурой. «Вам не стоит беспокоиться на этот счёт». - Миямура. Вздрогнув от того, насколько требовательным и суровым тоном Юкио позвал её, официантка потупила взгляд и смиренно кивнула, тем самым пообещав, что сейчас же напишет ответ. «Скорее всего, меня уже уволили. Я не могу сейчас надолго выходить из дома... сами видите, почему». Бывший капитан задумчиво нахмурился, подыскивая возможные варианты помощи девушке в этом вопросе. Он знал, что ответит Эрика, однако хотел, чтобы она сама подтвердила его догадки. И его совсем не заботили причины этого непреодолимого желания сделать хоть что-то для неё. Одно только Касамацу знал наверняка – просто смотреть и мириться с тем, что Миямуре может быть так же тяжело, как и его матери после смерти отца, он точно не собирался. - А Кисэ? Девушка покачала головой – Рёта не знал. И она бы предпочла, чтобы радиоведущий и дальше оставался в неизвестности. Эрика видела его лицо в тот день, когда они забирали Араки из больницы. Уставший, бледный и взволнованный, парень всеми силами старался делать вид, что он в полном порядке. Официантка слишком хорошо знала это выражение лица, чтобы оно осталось незамеченным. Девушка крепко стиснула кружку в руках и сделала небольшой глоток. Юкио, не став больше ничего спрашивать или говорить, просто посмотрел на девушку из-под полуопущенных ресниц, пока она глядела куда-то в сторону. Уж лучше все его мысли останутся в голове. Эри ведь была такой раздражающе упрямой, когда ей пытались помочь делом, а не пустыми обещаниями и монотонными словами поддержки. Бывший капитан давно смекнул, что нужно просто брать и делать, не пытаясь что-то объяснить ей – не послушает ведь всё равно. Откажется и будет стоять на своём до последнего, не принимая чью-либо помощь. Однако... Каким же образом и куда её можно было пристроить? Наилучшим вариантом, конечно же, было поискать Эри подработку где-нибудь у него в офисе, где обычно было тихо, что абсолютно точно играло на руку Миямуре, пугавшейся шума и толпы. Там её точно не мог достать надоедливый Кисэ, зато Касамацу вполне был способен присматривать за ней и следить за тем, чтобы Эрике не мешали работать. Стоило попробовать. Нужно было лишь сдерживать себя и помнить одно правило. Не спугнуть. - Тебе ещё нужна моя помощь? Эрика резко вскинула голову и отрицательно махнула из стороны в сторону, от чего волнистые кудри забавно запрыгали вслед. «Вы и так мне очень сильно помогли! Я теперь даже не знаю, как вас благодарить. Если вам что-то будет нужно, то обращайтесь ко мне, пожалуйста». Повернув тетрадь и позволив гостю рассмотреть надпись, девушка поспешно поклонилась и даже попыталась улыбнуться. Уголки губ лишь нервно дрогнули и вновь опустились. - Я... «... Я хочу, чтобы ты перестала выглядеть так, словно я бью тебя при каждой нашей встрече» - чуть было не сказал Юкио, но вовремя одёрнул себя. Если бы он произнёс это вслух, только бог знает, какой была бы реакция девчонки. Скорее всего, она бы снова испугалась. Эрика же, услышав начало какой-то фразы, уже приготовилась слушать, однако молодой человек на секунду замолчал и пробубнил скорое «Забудь». Вникать в суть и лезть дальше с расспросами она не решилась, боясь затронуть что-то личное. А потом она услышала всхлип за стенкой и резко подорвалась с места, на ходу склонив голову, и в считанные секунды исчезла за дверью. Касамацу не пошёл следом за ней. Он медленно подтянул к себе её альбом и, взяв ручку, нисколько не потеплевшую даже после того, как Эрика усиленно сжимала её в ладошке, черканул пару строк на пустом листке. Уже спустя несколько минут о его присутствии в этой квартире говорила лишь чашка с остывшим недопитым кофе и одинокий лист, вырванный из тетради, на котором виднелись аккуратные иероглифы. «Этот придурок, Кисэ, заболел. Буду признателен, если ты согласишься навестить его вместе со мной».