Колыбельная для Солнца

James Vincent MacMorrow – Follow You Down to the Red Oak Tree

*** Когда Рёта проснулся от собственного кашля, он уже чувствовал себя уставшим настолько, что не мог даже достать до телефона, противно вибрировавшего на тумбочке рядом с кроватью. Он несколько дней подряд провёл вот так, будучи отрезанным от цивилизации настолько, что даже на звонки не удосуживался отвечать. Глотку раздирала ноющая боль, и Кисэ готов был залить в неё раскалённое железо, лишь бы не чувствовать это омерзительное ощущение, и отдал бы что угодно ради того, чтобы не чувствовать себя так паршиво, как сейчас. Но, всё-таки, было и нечто хорошее в этом сплошном минусе – у него появилось много времени для того, чтобы подумать. О том, что было с ними до этого момента. И о том, что могло быть дальше. А так же - что следовало делать ради того, чтобы сохранить ту совсем некрепкую, слабенькую связь между ним и Эрикой. Ответ был проще, чем уравнение с одним неизвестным. Ничего. Ему не нужно было делать абсолютно ничего – просто быть таким же, как и всегда. И дело не в том, что сам Рёта этого хотел. Таким образом он просто не мог навредить Миямуре и не был способен дать даже малейшего намёка на то, что знал обо всём, что ей пришлось пережить. Теперь он не считал ошибкой всё, что сделал и не корил себя за то, что влез туда, куда не следовало. По одной простой причине – деваться больше некуда. Радиоведущий был не в силах забыть всё, так что оставалось признаться себе в том, что это имело место быть, и жить дальше. В данный момент ему было стыдно лишь за то, что он не решился вручить официантке небольшой символический новогодний презент лично в руки, считая себя слишком неподготовленным для того, чтобы встречаться с девушкой лицом к лицу. Особенно после того, как насильно навязал ей свою помощь в тот день, когда отвёз в больницу Йокогамы. С некоторых пор Кисэ часто думал о том, что с ними стало бы, не случись им с Эри встретиться. И все мысли, так или иначе, утекали в сторону того, что он бы превратился в шаблонно-счастливого героя собственной истории, а она... Парень даже не мог подумать о чём-то конкретном. Всё сводилось к не хэппи энду. Она не виделась ему той, кто будет нежно улыбаться мужу и играть с детьми. Он не видел её взрослеющей, превращающейся из юной девушки в зрелую женщину. Эрика в его воображении всегда оставалась худощавым подростком в изношенной одежде больше её на несколько размеров и стареньких кроссовках. Почему-то это не давало ему покоя. «Я не могу представить её счастливой». Радиоведущий помотал головой, чтобы не думать об этом. Он, не без усилий, поднялся с кровати и, чуть пошатываясь, подошёл к окну, раскрывая шторы. Светлее в комнате не стало. За окном было пасмурно; ему показалось, что мелко сыпал снег. «Нельзя думать о плохом. Она ни за что не будет одинока или несчастна». Уж Рёта об этом позаботится. *** Он как раз заканчивал умываться, когда раздался звонок в дверь. Кто мог заявиться в гости? В такую-то рань. Юноша посмотрел на часы и едва не хлопнул себя по лбу. Уже почти полдень. Он проспал гораздо дольше, чем думал, и всё равно не смог отдохнуть. Ну разве это справедливо? Громко кашлянув, радиоведущий сплюнул в раковину остатки зубной пасты и поплёлся в коридор, шлёпая босыми пятками по полу. - Кто там? – с дежурной любезностью спросил Рёта, совершенно позабыв о существовании дверного глазка. - Ну, а как ты думаешь, кто будет к тебе ходить, пока ты заразный? - раздался уже привычно недовольный голос с другой стороны. Замок неприятно громко щёлкнул, от чего Кисэ скривился, и на пороге показался Касамацу. Но вместо того, чтобы пройти в квартиру, он немного повернулся и сказал кому-то позади себя: - Не прячься, заходи. Голос был необычно снисходительным и даже обходительным, и радиоведущий недоумённо вскинул брови. Его изумление быстро сменилось паникой и ужасом. За Юкио, переминаясь с ноги на ногу и нервно кусая губы, стояла Эрика. Та, кого он меньше всего ожидал увидеть у себя дома. «Надеюсь, что я вам не помешаю», - она показала уже заранее подготовленную фразу и поклонилась. - Нет... что ты, конечно нет, но... Ты не заболеешь? – единственное, что смог спросить Рёта, пока отходил в сторону и впускал неожиданных гостей в квартиру, мысленно сокрушаясь по поводу бардака в комнате. - Стал бы я тогда приводить её сюда, - ответил вместо девушки Касамацу и взял из её рук куртку, параллельно с этим доставая из шкафа вешалку. По странным причинам Рёта почувствовал укол раздражения, проследив за этим жестом, но злость была настолько мгновенной и несильной, что он не стал обращать на это внимание и, пару раз кашлянув в ответ на слова своего семпая, пригласил гостей на кухню. - Я думал, что вы сегодня работаете, - радиоведущий слабо улыбнулся, предложив Эри присесть. - Ты в календарь в последний раз когда смотрел? – осведомился бывший капитан, вручив другу пакет с фруктами, которые они с Миямурой купили по дороге сюда. – Новогодние праздники в самом разгаре. - Извините, я сейчас не особо слежу за датой... Будто в подтверждение своих слов парень несколько раз чихнул, еле успев прикрыть лицо рукой, чтобы не одарить Эрику потоком своих соплей и слюней. Без особой брезгливости (что удивительно – после такого нелицеприятного зрелища-то) девушка любезно предложила знакомому свой платок. - Спасибо. - Ты хоть лекарства принимаешь? - Конечно. - И, позволь узнать, как? Через запечатанные упаковки? Попался. Рёта ненавидел принимать лекарства. Даже когда болел настолько сильно, что готов был на стенку лезть, радиоведущий отказывался пить микстуры и таблетки. В этом он был, есть и будет ребёнком. - Каюсь, не пил ни одного, - радиоведущий поднял руки в жесте «сдаюсь» и смиренно улыбнулся. Пока они оба были заняты обсуждением инфантильного поведения Кисэ (точнее, пока бывший капитан злился на друга за это), Эрика медленно осматривалась вокруг себя. Ей было не очень уютно – обстановка совершенно отличалась от той, что была дома у Юкио. Несмотря на характер и привычки радиоведущего, в его квартире почему-то было так... пусто? Нет... это слово не совсем соответствовало тому, что было здесь. Тогда что же было таким неправильным, чужеродным и несвойственным? Опустив голову и всерьёз задумавшись над этим вопросом, Миямура очнулась только в тот момент, когда перед её носом оказалась кружка с кофе. Именно таким, который не могли пить дети – чуть вяжущий и оставляющий горький осадок во рту, с сильным, крепким ароматом. Касамацу точно знал в каком виде официантка предпочитала употреблять этот напиток. Она ни разу не положила сахар в свою кружку и не разбавляла эту приторную горечь молоком или сливками, даже если предлагали. Ей не нравились сладости. «Спасибо», - скромно подтянув к себе кружку, девушка медленно взялась за неё обеими руками и сделала один небольшой глоток. - Не стесняйся, - Рёта хрипло (уже в который раз) откашлялся и залпом выпил добрые полкружки чая, сделанного другом, который хозяйничал здесь, словно был у себя дома. – В конце концов, не первый день знакомы. Судя по удивлённому выражению лица, Миямура уловила тот смысл, который он вложил в эти слова. Радиоведущий был твёрдо уверен, что последняя фраза была сказана им не зазря. Эрика должна была научиться понимать, что это естественно – вести себя более свободно после полутора месяца знакомства, и принимать их вполне себе дружеское общение как должное, а не шугаться от каждого неловкого движения или вопроса. Ей нужно было просто показать на примере, что значит слово «нормально», и почему так важно не забывать об этом. Пусть Касамацу не знал всего того, что знал Кисэ, на подсознательном уровне он считал так же, и, пусть не совсем сознательно, но делал всё, что было в его силах, чтобы помочь нелюдимой девчонке быть такой же, как и все. - Кстати, Араки-сан хорошо себя чувствует? Ничего, что ты оставила её и приехала ко мне? Эрика вздрогнула. Она не подняла головы, чтобы никто не видел, как скривилось её лицо при одном воспоминании о Сузуме. Самочувствие женщины оставляло желать лучшего (вдобавок к депрессии и отсутствию интереса к жизни каждое утро её стандартно мучили тошнота и спазмы внизу живота), но девушка всё равно заставила её принять таблетки, выписанные врачом, перед своим уходом и помогла уснуть. - Я попросил маму и Юкарико присмотреть за ней, пока мы здесь. Если что, они мне позвонят, - ответил вместо Миямуры Юкио и положил ладонь на её плечо, несильно его сжав, как будто утешая. Кисэ, с неприятным для себя удивлением, отметил, что официантка даже не шевельнулась. Она не вздрогнула и не отскочила от бывшего капитана в испуге, а лишь кивнула, подтверждая его слова, и поджала губы, словно это было в порядке вещей. - А похороны? «Через три дня». - Могу я чем-нибудь помочь? – участливо осведомился радиоведущий, засунув все свои подозрения подальше. В конце концов, как он мог подозревать друга в чём-то, опираясь лишь на какие-то мелкие детали? «Ты и так мне очень много помогаешь», - написала Эрика и попыталась улыбнуться. Но улыбка эта была настолько вымученной, кривой и неестественной, что Рёта невольно пожалел о том, что завёл этот разговор. – «Позаботься лучше о своём здоровье. Мне не хватает твоих эфиров». Она не врала. В последнее время, слушая радио, девушка стала замечать, что с нетерпением ждала, когда услышит его голос – бодрый, искрящийся добрым позитивом, как и всегда. В своих эфирах Кисэ никогда не повторял одну и ту же тему дважды, предпочитая красноречиво обсуждать разнообразные вещи, на которые только способен был развивать умные мысли. - Тогда я просто обязан поскорее вылечиться, - уже немного веселее произнёс парень. Миямура кивнула и перевела взгляд на Касамацу, который молча сел рядом с ней и взял свою кружку. Они не поднимали тему произошедшего в тот день, когда Рёта завалился к Эри, будучи пьяным в стельку, как не обсуждали и его скромный презент девушке на Новый год, отдавая своё предпочтение тому, чтобы забыть эти инциденты и притвориться, что их не существовало. Кисэ не был плохим. Он искренне переживал за Эрику и её опекуншу, и хотел оказать посильную помощь. Конечно, парень смутно представлял, что сейчас испытывали эти двое, но он видел, как тяжело давалось женщине смирение и понимание, и с каким трудом девушка заботилась о ней. Для Эрики Сузуме была первым человеком, которому она доверилась после инцидента трёхлетней давности. Араки очень долго и упорно добивалась того, чтобы девушка открылась ей. Она старательно убеждала несчастную в том, что в случившемся не было её вины. Пусть настоящая история осталась тайной за семью печатями для Сузу, женщина всё равно продолжала относиться к девочке, как к хрупкой фарфоровой куколке, которая могла треснуть и разломаться от одного неосторожного движения. Через полгода после оформления официального опекунства Эри перестала шарахаться от неё, а ещё через несколько месяцев девчонка бросила школу и съехала от них с мужем, клятвенно пообещав не теряться и навещать два-три раза в неделю. Их связывало слишком многое, чтобы Миямура могла так просто оставить Сузуме, и позволить ей разрушать себя изнутри и пренебрегать существованием своего, ещё нерождённого, ребёнка. На счёт последнего Эрика думала очень много. Она, как никто другой, ценила рождение новой жизни и приравнивала её к настоящему чуду. Пусть создание собственной семьи и было теперь для неё нереальным, девушка иногда позволяла себе впустить в голову мечты о том, что бы она сделала, будь у неё дети. Непременно, она бы дала им всё самое лучшее – жила бы ради них, делала всё, чтобы они ни в чём не нуждались, и ни за что не позволила бы им стать такими же, как их мать. Но воспитывала бы их так, чтобы они выросли честными и добросердечными людьми, благодарными за своё рождение. Так же, как Эрика была благодарна своей матери за то, что она родила её. «Мам... если нам было суждено так жить... то лучше бы ты никогда не рожала меня». Сколько же боли было на лице Канако в тот момент, когда её дочь произнесла эти слова, обессиленно лёжа на кровати после очередного приступа ярости отчима. Ей было всего тринадцать. До сих пор Миямура не могла простить себя за то, что сказала такое женщине, которая родила и растила её в одиночку: горбатилась на нескольких работах за копейки, покупала своему чаду новую одежду, в то время как сама донашивала порванную и заштопанную в нескольких местах, и не спала ночами, когда её девочка болела. Эрика дорожила матерью. Она любила её больше, чем кого бы то ни было, даже сейчас. Но тогда, будучи совсем ещё ребёнком, Эри ломалась. От каждого удара, пощёчины или пинка. Не физически – морально. Та фраза была сказана лишь единожды. После того как Кана встала на колени и разрыдалась, прося у дочери прощения, Миямура наложила на эти слова запрет. Теперь всё это было воспоминанием – незатухающим костром, который нёс не тепло, а запах серы, ядовитого дыма и гари. «Людям свойственно всё забывать» - сказал однажды Рёта в одном из своих эфиров. – «Время идёт, и мы меняемся. В наших жизнях происходят новые события, а старые постепенно стираются. Не сразу, конечно, а в зависимости от того, как именно это повлияло на нас и нашу дальнейшую жизнь. То есть, чем событие незначительнее – тем меньше промежуток времени, через который оно забудется». Тогда Эрика задалась вопросом – сколько ещё времени ей нужно, чтобы из памяти стёрлась хоть частичка тех пугающих мгновений, которые она не хотела помнить вовсе? В их мире не было совершенства, так что ответ, наверное, был самым очевидным – никогда. Ни через пять, ни через десять или пятнадцать лет. - ... Миямура, ты точно хорошо себя чувствуешь? Заметив перемены в настроении девушки, Касамацу отметил про себя, что её печальный взгляд, обращённый на собственные руки, опустел, как будто её мысли ушли далеко от них. Он уже задавал этот вопрос перед самым их отъездом, потому как видел, что Эри старалась не унывать и не развивать мысли в сторону неположительных вещей, вроде очередной истерики своей опекунши. Юкио тоже не был плохим. В чём-то он даже превосходил своего друга. В его действиях не было угрозы или желания залезть туда, куда не просят, эта его черта и подкупала Миямуру. Но оба они, каждый по-своему, рушили те рамки, в которые загнала себя Эрика. «Я в порядке, просто немного волнуюсь». Позволив себе ещё одну улыбку, обращённую только к одному лишь человеку в этой комнате, девушка, сама того не подозревая, дала волю раздражению Кисэ, который увидел за этим жестом нечто, что было смешано из грусти, снисхождения и... Тепла. Разве так она должна была вести себя с Касамацу? Заметила ли она вообще, что улыбалась так? И понял ли Юкио, что это было адресовано только ему? Ему стоило титанических усилий сдержать себя и не влезть между ними. Рёта понял, что он ревновал. Ревновал официантку к лучшему другу, с которым прошёл через огонь, воду и кризис своей инфантильности. Причиной этому стала зависть, пусть она и была не совсем разумной. Радиоведущий злился на Эрику за то, что она сейчас так безбоязненно полагалась на бывшего капитана. Он был раздражён тем, что сам Касамацу относился к девчонке так, как будто питал к ней что-то кроме жалости и простого желания позаботиться. Да и Миямура до этого момента тоже относилась к Юкио с меньшей настороженностью и неприязнью, хотя тем, кто был с ней добр и мягок, являлся Рёта, а не его друг. Это был он: защитил от пьяного мужчины, пытавшегося «купить» официантку; научил здороваться, если здоровались с ней; провожал до дома, беспокоясь за её безопасность; стоял всю ночь под окнами её комнаты, чтобы извиниться за провинность, которой не было; спас, когда она истекала кровью там, в парке; ставил в эфир музыку, которую она могла бы слушать и засыпать под неё. Это всё делал Кисэ. Так почему же всё выходило настолько нелепо и несправедливо? Почему Касамацу, не прилагавший и десятой части тех усилий для того, чтобы заставить девчонку открыться, сейчас был тем, кого она не боялась, и получал её драгоценную улыбку? И когда гости покинули его после первого же звонка от милой Юкарико, Рёта долго смотрел в экран своего мобильного, набирая и тут же стирая текст смс-сообщения. Клацанье кнопок уже начинало раздражать. Очередной глупый вопрос почти оказался удалённым, если бы радиоведущий не отвлёкся всего на секунду. Он нажал «отправить» совершенно случайно. Подумав, что это всё ни к чему и тяжко вздохнув, рандомно ткнул по экрану. Через пару секунд в кармане куртки Касамацу завибрировал сотовый. Он был за рулём, однако всё равно вынул телефон и, вчитавшись в содержания смс, резко надавил на тормоз, от чего его и Эрику тряхнуло вперёд. Девушка изумлённо округлила глаза, не понимая, что произошло. Она не могла видеть то, что высвечивалось на экране смартфона. «Семпай, вы любите Эрику?»