Колыбельная для Солнца

Javier Navarrete – Lisa

Эрика так давно не слышала в свой адрес оскорбительных прозвищ и упрёков, что совсем позабыла те чувства злобы, обиды и унижения, которые испытывала каждый раз, когда проходила по коридору школы. За её спиной вечно шептались и судачили. В те злосчастные несколько месяцев не прошло ни одного дня, чтобы кто-нибудь не назвал её сумасшедшей или не упомянул тот пожар и мать-психопатку. Миямура искренне не понимала, тогда и до сих пор – почему все грехи других людей вешали на неё? Разве она, Эрика, была ответственна за чужие поступки? Даже если это была её собственная мать, разве девушка заслуживала подобного – быть объектом всеобщего презрения и насмешек? Да и знал ли хоть один из них, что за доля досталась матери и дочери, чтобы так злословить? Сегодня она вспомнила вновь, насколько яркой и сильной была та обида и бессильная ярость. История повторилась, но с той лишь разницей, что источниками сплетен за её спиной были не глупые школьники, а состоятельные взрослые, пришедшие помолиться за упокой усопшего Араки Акихико. Все те жестокие слова, вроде – «Проклятая дочь убийцы», «Говорили же Сузуме, чтобы она не бралась опекать это немощное недоразумение» и «Это полностью её вина» – они заставляли Эрику вспоминать о том, как каждый день она ходила по школе с опущенной головой. Будто волосы были способны отгородить её глаза и уши от неприятных слов о её неполноценности и лиц, искажённых то презрением, то наигранной жалостью. Она научилась не слышать того, что о ней говорили. Научилась не прожигать ненавистным взглядом тех, кого так хотелось поставить на её место и заставить пережить то, что пережили они с матерью. Но, как это ни прискорбно, так и не смогла приучить себя к тому, чтобы подавлять свою ненависть. Мама всегда говорила Эрике, что такие люди не достойны даже секунды её драгоценного внимания. Что они не стоят того, чтобы тратить на них свои эмоции, какими бы те ни были, и не должны занимать в её мыслях никакого места. Вне списка. Миямура слышала, как Сузуме предлагали отказаться от опеки над ней. Она знала, что родственники погибшего будут вешать на неё вину в этой аварии, даже если это было абсурдно, и догадывалась о том, что Араки всеми силами будут убеждать в дьявольском происхождении её подопечной. Глупо, суеверно и так не по-взрослому. Было ли это достойным поведением? Обязательно ли было обвинять во всех смертных грехах девочку-подростка? Нет. Просто так было удобнее – найти козла отпущения. Эрике впервые в жизни хотелось провалиться под землю от стыда из-за того, что сейчас приходилось слышать их соседям, великодушно решившимся помочь с организацией церемонии (никто из родственников почему-то не оказался свободен, чтобы оказать посильную помощь). Заботливая Чиюки-сан – мать Юкио и Юкарико – была в той же комнате, что и Сузуме, когда к несчастной подсела какая-то там родственница Акихико и громким шёпотом назвала Эрику чудовищем. Сама же девушка стояла за дверью и не знала, куда бежать, поэтому вжалась в стену и зажмурилась, ожидая, что Сузуме что-нибудь ответит. - ... Я искренне прошу прощения за свою грубость, но разве вы не видите, что Араки-сан убита горем и ваши слова для неё не имеют никакой значимости? «Что?» - Прошу вас, выскажите ей всё, что думаете, немного позже. Эрика удивлённо распахнула глаза и даже выглянула из-за своего укрытия, стараясь, чтобы её не заметили. - Дайте, пожалуйста, Араки-сан время, чтобы оправиться от гибели мужа, и не подпитывайте её страдания, говоря такое о той замечательной девочке, которая поддерживает её всеми силами. Чиюки-сан говорила подчёркнуто-вежливым тоном, в котором слышались нотки угрозы, но на её лице была ослепительная улыбка, от чего незнакомая Эрике родственница стушевалась и поспешила покинуть их, смерив женщину ненавистным взглядом. Это и то, что случилось дальше, очень тронуло девушку, побудив её написать Юкио и его сестре о том, насколько прекрасна их родительница. А после – зажигая в доме палочку ладана у алтаря почившего Акихико, Миямура снова и снова прокручивала в голове слова Касамацу-сан, благодаря которым она прониклась искренней симпатией к этой женщине. «Сузуме-сан... когда-то я тоже потеряла мужа... Поэтому я, как никто другой, понимаю вашу боль». Девушка закрыла глаза и сложила ладони вместе, желая Араки-сану мира и спокойствия там – в загробном мире. «Мои дети нуждались во мне, а я вела себя так же, как и вы сейчас – не слушала, впадала в истерики и считала себя самой несчастной на свете». Она попросила Акихико присматривать за его супругой и не давать совершать глупых поступков. «А потом, когда мой двенадцатилетний сын сказал – «Не волнуйся, мама, я позабочусь обо всех нас» - я поняла, какой была глупой, заживо хороня себя вместе с мужем, забыв о том, что у меня остались дети». Время близилось к вечеру. Нужно было принимать таблетки и кормить Сузуме. Взглянув на часы, Эрика встала с колен и отошла к столу, где уже стоял поднос с тарелками и кружками. «У вас есть Эрика, Сузуме-сан. Она очень хорошая девочка – милая и самостоятельная – но она всё ещё ребёнок, и ей нужен кто-то взрослый. Ей нужны вы». Женщина сидела у окна и смотрела на то, как кипела жизнь за стенами квартиры: как ярко светило солнце, словно издеваясь над ней; как люди улыбались и ходили по улице, не зная о её трагедии; как весь мир был жив и радовался этому, в то время как она убивалась и упивалась горем. «... А как же ваш малыш? Его жизнь полностью зависит от вас. От того, как часто и хорошо вы кушаете и спите. Эрика не вы́носит его вместо вас, не родит и не воспитает. Это должны сделать вы сами, потому что этот малыш – частичка того, что оставил вам ваш муж». Девушка слабо улыбнулась, когда Сузуме повернула к ней заплаканное лицо. «Я заменила горе от потери мужа счастьем от того, что мои дети здоровы. Я превратила ненависть к миру за то, что отобрал у меня любимого, в благодарность за то, что он оставил в живых меня и моих детей. Так что же мешает вам сделать минусы нулями, а нули плюсами?.. Это будет тяжело, не спорю... но вы справитесь, потому что у вас всё ещё есть Эрика и есть этот малыш, которому только предстоит родиться». Её сердце всё так же болело, а в душе была та же пустота. Глаза, покрасневшие и опухшие, вновь заслезились. Из горла вырвался всхлип. - Он... не вернётся. Отрицательно махнув головой, Эрика замерла на своём месте, не пытаясь приблизиться к женщине. - Ты испытывала то же, что и я, когда узнала, что Кана-чан не придёт? Хуже. В сотни, в тысячи, в десятки тысяч раз. Потому что трепетные чувства к матери заложены в людях природой, а любовь к противоположному полу... Что это за чувство вообще такое? Как оно появляется? И как люди понимают, что это оно? Это вещи, которые нельзя сравнивать. По крайней мере ей, Эрике, не дано понять этого. - Почему ты осталась? Девушка вздрогнула и вновь улыбнулась. Потому что тогда, когда все от неё отвернулись и помахали ручками, позорно сбегая от ответственности, Сузуме выбрала Эрику. Выбрала быть с ней. Потому что она всеми силами пыталась быть для неё хорошим опекуном, даже не думая о том, чтобы занять в сердце девушки место, принадлежавшее её единственной любимой женщине – родной матери. Теперь настала очередь Миямуры делать свой выбор. - Эрика... а давай поедем к морю? Да. Конечно же, да. Они поедут. Как только врач скажет, что с ребёнком всё хорошо. Как только Сузуме привыкнет к тому, что Акихико не будет рядом с ней, а Эрика никогда его не заменит и не сотрёт воспоминания о нем. И как только Эрика научится делить свой быт с другим человеком.

***

Три дня спустя родственники Касамацу засобирались домой – в Канагаву – ибо праздники и каникулы неизбежно подходили к концу. Эри не могла их не проводить, поэтому сейчас стояла рядом с ними и молча прощалась. - ... Эрика, обязательно приезжайте к нам в гости вместе с Араки-сан, когда будет свободное время. Чиюки-сан приятно улыбалась и держала в своих миниатюрных ладошках тонкие пальцы Миямуры, несильно сжимая их. Девушка слабо пыталась приподнять уголки губ и кивала, опустив голову, очевидно стесняясь такого внимания к себе. - Спасибо, что присматриваешь за моим сыном. Услышав эту фразу, Юкио закатил глаза и загрузил вещи матери в багажник машины, пытаясь одновременно отогнать от себя надоедливого пса, скакавшего вокруг него с радостным лаем. Юкарико стояла рядом с матерью и что-то торопливо искала в своей сумке, перерывая всё внутри неё вверх дном. - Нашла! Девушка с радостной улыбкой от уха до уха и сияющими глазами выхватила какую-то коробочку и протянула Эрике. Миямура отнекивалась и отказывалась до последнего, не считая, что чем-то помогла, чтобы принимать подарки, но упрямство сестры Касамацу было под стать эгоизму Кисэ. Эри пришлось сдаться, потому что Чиюки-сан со слезами на глазах заявила, что лично выбирала это для неё и даже привлекла к этому своего сына. Юкио обильно покраснел и, срывающимся голосом попытался спихнуть всё на то, что ему не оставили выбора. «Я очень благодарна за всё, что вы сделали для меня и Сузуме-сан! Пожалуйста, обязательно скажите, если вам понадобится моя помощь!» Вытянув вперёд руки, крепко сжимавшие тетрадь, Эрика поклонилась и услышала над головой смеющийся голос Касамацу-сан. - Я была бы признательна, если бы ты и дальше продолжала заботиться о Ю-куне. - Что за... Мам! Я тут при чём вообще? Миямура кивнула и, сама того не замечая, улыбнулась. Настолько трогательной была эта забота матери о своём ребёнке. Даже если этому са́мому ребёнку было двадцать шесть, он жил и работал в другом городе и был уже независимым и самостоятельным молодым человеком, для собственной родительницы он, похоже, всегда будет мальчиком, которому катастрофически необходима опека. - Он совершенно не следит за тем, что ест и травит себя всякой дрянью... - Мам. - ... Поздно засыпает и доводит себя до изнеможения, когда занимается проектом. - Мам. - ... А ещё проводит свободное время с гитарой и на улице гуляет лишь в том случае, если Рёта-кун его вытаскивает. - Мам! - Так что, пожалуйста, приглядывай за ним, Эрика, чтобы старушке было спокойнее. - Мам, мы торопимся, чтобы не попасть в пробку! – с нажимом и сквозь зубы произнёс Юкио, хватая мать за плечи и разворачивая в противоположную Эрике сторону. К концу проникновенного и явно недовольного монолога о его холостяцкой жизни Касамацу стал красный как варёный рак и уже был готов на руках уносить женщину к машине и насильно усаживать на сидение. - На самом деле он может показаться ответственным и серьёзным, но это только на первый взгляд. Не обманывайся, в душе он – сущий ребёнок, - шёпотом добавила Юкарико, чтобы брат не услышал (хотя это всё равно было бесполезно). – До встречи, Эрика! - Прекратите говорить так, будто мы с ней живём вместе! – рявкнул окончательно взбешённый Юкио. Он уже собирался сесть в машину, совершенно забыв о том, что Миямура всё ещё была здесь, как она сама заявила о себе, протянув ему сложенную вчетверо бумажку. Когда парень поднял голову, Эрика уже уходила, однако напоследок она обернулась, как будто почувствовав, что на неё смотрели, и жестами показала прочитать записку. Касамацу не мог сразу понять, чего от него хотели, потому что Миямура по-прежнему улыбалась. Её обычно нахмуренные брови сейчас образовывали забавный «домик», в глазах, всё ещё затянутых мутной пеленой, пробивался такой же мутный блеск, губы, сухие и чуть потрескавшиеся, были плотно сжаты, но их уголки приподняты, а на щеках играл румянец от холода. «Сыграете мне как-нибудь на гитаре?»

***

В тот же день, когда уехали мать и сестра Касамацу, Рёта понял, что окончательно запутался в том, что происходило вокруг него. Кисэ ходил кругами по квартире и хватался за голову, которая была основательно забита всякого рода глупостями, которые юноша был не в силах отогнать. Все предположения строились на том, что его сообщение, посланное другу в момент злости и ревности, вот уже неделю оставалось без ответа. Самым страшным для воспалённого остатками болезни мозга было осознание того факта, что все догадки, будь они даже самыми светлыми и невинными, не вызывали чувства радости за Касамацу и Миямуру. Радиоведущий всеми силами пытался думать, что ошибся. По крайней мере, он искренне надеялся на то, что его помыслы – лишь бред и фантазия. Они не могли любить друг друга. Даже нравиться друг другу не могли. Это... это ведь было так... так... противоестественно. Это же Юкио и Эрика. Мысли о них, и о любви в одном предложении заставляли вздрагивать и не верить в то, что у них могли быть нормальные отношения, как у всех людей. Первый – его лучший друг, который уж точно ничем не заслужил того, чтобы делить с девушкой её боль, и страдать от того, что ей пришлось пережить. А вторая – его подруга, которая тоже не заслуживала вечно сгорать от стыда и вновь замыкаться в себе, если о её секрете узнает кто-то близкий. Ведь даже Араки-сан, скорее всего, об этом не знала. Они оба как-то странно не заслуживали того, чтобы быть вместе. - Разве так бывает? – спросил Рёта самого себя. – Звучит не абсурдно? Ещё как. Но что они оба получили бы от этих чувств? И Касамацу, и Миямура ведь страдали бы уже от одного факта, что девушку насиловал собственный отчим. Она бы не стала это скрывать. Кисэ знает. Эрика – честная девочка. По-прежнему девочка. Не умеющая любить кого-то. И если Рёта, всё-таки, был не прав, почему же Юкио не отвечал? Внутри всё ещё теплилась надежда на то, что сообщение до него не дошло. Радиоведущий ведь и выразился-то не правильно. Совсем не так, как хотел. Где-то сбоку раздалось гитарное соло и парень почувствовал вибрацию в кармане своих домашних шорт. Эту мелодию Кисэ узнал с первых аккордов. Он рывком выдернул мобильный и прислонил динамик к уху. - Семп... - Надо поговорить. У радиоведущего внутри что-то оборвалось. Прав? Он оказался прав и открыл другу глаза на что-то? - ... О чём? Ответа на свой вопрос Рёта не услышал. После слов – «Через десять минут буду у тебя», разговор прервался. - Да что же... это такое?