Больше, чем...

Маккою приходилось раньше заниматься пациентами, которые были не в себе от страха. Приходилось насильно колоть им успокоительное, пока санитары удерживали их на месте, приходилось подолгу медленно и внятно объяснять что-то в тщетных попытках успокоить. Почти всегда это были жертвы долгих лишений, отчаявшиеся, озлобленные, начавшие сходить с ума; они боялись всего — любого шороха, любого неосторожного движения. Но никогда ещё он не сталкивался с тем, чтобы кто-то боялся только его. Только его одного. И уж, конечно, он не мог себе даже представить, что этим кем-то будет Павел Чехов. Энсин сжался на краю койки, подтянув колени к подбородку. Когда Маккой сделал шаг к нему, он затрясся сильнее, не сводя с него загнанного взгляда; зрачки у Чехова так расширились, что превращали его так любимые Леонардом голубые глаза в тёмные колодцы, полные незамаскированного, болезненного страха. Боунс подался ещё немного вперёд, и Павел спрятал большую часть лица за ладонями, только его глаза продолжали беспокойно следить за приближением несуществующего врага. Руки у него почти вибрировали теперь, и Кирк, который, очевидно, не мог больше выносить мучений своего подопечного, встал перед Маккоем с одновременно решительным и виноватым выражением. И тогда Чехов – нет, не успокоился, но расслабился совсем чуть-чуть, едва заметно опустил плечи, расплёл пальцы и посмотрел на Джима по-другому: с узнаванием и немой просьбой защитить. Он умолял своего капитана спасти его от Леонарда Маккоя. Наверное, хуже этого уже ничего не могло быть. Боунс прирос к полу в замешательстве, граничившим с полноценным желанием бросить всё и катапультироваться в открытый космос, чтобы больше не принимать никакого участия в развёртывавшейся перед ним гротескной картине. Кристина мягко потянула его за рукав в сторону выхода, и Леонард покорно отступил, но потом неожиданно для самого себя яростно высвободился. За всё время, пока энсин был в сознании, он даже не приблизился к нему толком — может быть, в этом всё дело. Может быть, если он посмотрит на него хорошенько, то разглядит, поймёт, что перед ним не злодей, а всего лишь Маккой, главный врач Энтерпрайза? Ведь узнаёт же он Кирка, и Кристину, и всех остальных тоже! Боунс знал, что порой достаточно самой крошечной детали, чтобы вытащить спрятанное в памяти на поверхность, и чёрта с два он позволит себя увести прежде, чем воспользуется этой возможностью. Шоковая терапия — тоже терапия. Он оказался рядом с Чеховым в одну секунду. Одной рукой обнял его за плечи, другой попытался нашарить его руку; прижимаясь губами к курчавой пряди на виске, позвал по имени в самое ухо. Павел вдруг затих в мгновение ока, прижимаясь лбом к груди доктора, совсем так же, как он это делал это, когда разыскивал после тяжёлой смены Маккоя, чтобы устало и очень по-детски повиснуть на нём, держась руками за шею. И тогда Леонард подумал, что правильно всё рассчитал: энсин не смог устоять против знакомого прикосновения и голоса, потому что одно дело — запечатлённый в повреждённом сознании образ, и совсем другое — его память о настоящем Леонарде. А потом Чехов откинулся назад, стукнулся затылком о его ладонь один раз, другой, и сквозь его сжатые зубы вырвалось несколько нечленораздельных стонов. Джим не слишком любезно схватил Маккоя под мышки и оттащил назад, Кристина говорила что-то про эпилептическую активность, а Боунс просто стоял — вернее, обмяк в хватке Кирка — и смотрел, как судорожно дёргался на больничной кровати его Павел. Джим всё-таки вытащил его наружу, а потом долго куда-то вёл, вёл, вёл — на самом деле, всего лишь несколько коридоров, до ближайшей рекреационной зоны. Когда капитан опустил его вниз, на мягкое покрытие выдвинувшейся из стены койки, Леонард попытался оттолкнуть его и подняться, но у него ничего не получилось, потому что он почти не спал все эти чёртовы шесть ночей. Кроме того, он не мог быть уверенным в том, что Чапел не ширнула его чем-нибудь, рискуя вызвать потом запоздалый гнев доктора. Боунс сказал себе, что только полежит пару минут, чтобы собраться с мыслями, и совершенно случайно задремал. — Неужели ты меня не боишься? Павел, до сих пор мирно сидевший рядом, зашевелился и посмотрел на Леонарда так, будто тот сказал какую-то несусветную глупость. — Я ведь вечно недовольный циник, разве нет? Чехов сонно улыбнулся и опустил голову обратно на чужое плечо. Не дождавшись ни положительного, ни отрицательного ответа, Боунс пробубнил: — Так ты и правда готов меня терпеть? — поразительно; Маккой никогда не лез в карман за словом, чтобы съязвить перед начальством, а тут какой-то юнец — и он изо всех сил старался ненароком его не обидеть. — Как ты не понимаешь, — Павел выглядел весьма забавно и невероятно трогательно, пытаясь терпеливо разъяснить что-то много старшему человеку, — мне вовсе не приходится тебя терпеть, — он легонько толкнулся врачу в бок, и Леонард, прекрасно понимая, чего хочет энсин, обнял его сначала одной рукой, а потом и второй тоже. Павел удивительно сочетал в себе стеснительность и откровенность, а ластился, как ребёнок, которым, в сущности, и являлся. Раньше Леонард был уверен, что энсин, должно быть, с детства слишком привык к таким обниманиям, и даже мельком сказал об этом Кирку. Чего он не ожидал, так это того, что Джим сделал круглые глаза и сообщил, что Чехов сбежал из дома, чтобы поступить в академию, и что из-за этого у него было много проблем, и вообще, лучше с ним эту тему не затрагивать лишний раз. И добавил: «Так что береги его». И Маккой берёг. Честное слово, берёг. Разве он виноват в том, что однажды, всего лишь однажды его защита дала осечку? — Так, — говорил Леонард спустя четыре с половиной часа после инцидента — ровно столько прошло, прежде чем короткий сон вышвырнул его обратно. – Так, так. Пока он был в отключке, персонал медотсека не дремал, и теперь перед главным врачом была разложена целая вереница снимков. — Мозговая активность падает, это хорошо, — вздохнул он. Но искренности в его голосе явно не хватало: врачебные инстинкты кричали, что он упускал нечто очень важное. — Боунс, — озабоченно пробормотал Кирк, который в последнее время, казалось, вообще не отходил от друга, – я, конечно, не врач… И, может быть, это глупый вопрос… Но раз тот урод залезал ему в голову, не мог ли он закодировать приказ какой-нибудь? Или что-то в этом роде? — Ты имеешь в виду, не оставил ли он ему послание перебить весь экипаж? — уточнил Маккой, и впервые за последнее время на его губах появилось подобие улыбки. — Конечно, нет. Это едва ли возможно и с новыми приборами. Нет, это была кувалда, а не скальпель. Но, как я уже сказал, патологическая активность снижается, и… Леонард медленно поднялся. — Что случилось? — быстро спросил Джим. — Пока мозг чрезмерно активен, он обладает и повышенной пластичностью, — озвучил он то, что уже давно роилось в мыслях. — Такими темпами он придёт в относительную норму уже через несколько часов…, но тогда шансы на то, что он сумеет меня вспомнить, упадут тоже. Мне нужно изменить что-то сейчас, прямо сейчас. Но я не знаю… Я не могу даже подойти к нему: сердечная мышца ещё не полностью восстановилась, и рёбра тоже, и каждое лишнее движение сейчас ему во вред, не говоря уже о том… что случилось недавно. — Боунс… — растерянно пролепетал капитан и занёс было руку, чтобы похлопать врача по спине, но не решился. Маккой не слышал, погрязнув в тщетных попытках придумать хоть что-нибудь. На службе он частенько сталкивался с ускользающим временем, а сейчас ему не хватало ещё и возможностей.