Больше, чем...

Новый укол седативного сделал своё дело: по крайней мере, когда Маккой снова приблизился к Чехову, тот не вскочил, не принялся отбиваться, издавая эти ужасные беспомощные звуки. Но он и не спал тоже, он был слишком близко к поверхности — стандартные дозы временно потеряли для него свою эффективность. Леонард знал, что в запасе оставались минуты, в лучшем случае — десятки минут, потому что он не будет рисковать больше и подвергать организм энсина новому искусственному сну. Но разве он мог оставить всё как есть, залатать видимые раны, а самую большую оставить? Тогда это будет последний полёт для Чехова, потому что любые психические отклонения — табу для работы во флоте, и все те трудности и жертвы, которые перенёс Павел для того, чтобы исполнить свою мечту, не будут больше иметь никакого смысла. А самое главное — он не может позволить Чехову бояться его. И если разговоры про защиту казались шуткой, игрой, потому что Павел был более чем самостоятелен и ни разу не нуждался в том, чтобы кто-то посторонний вступался за него; то сейчас всё обретало реальность. — Джим, я ему в отцы гожусь. — Ты слишком критичного мнения о себе, Боунс, — Кирк продолжал улыбаться, и это раздражало, потому что Маккой уже несколько дней настраивал себя на серьёзный разговор. — Ты не мог бы перестать паясничать на пару минут? Лучше ответь: что я делаю? Он ещё ребёнок, ему семнадцать!.. — Восемнадцать. Недавно у него был день рождения. Кстати, он очень расстроился, что ты не присоединился к нам тогда. — Я забыл, — расстроенно буркнул Леонард, застанный врасплох этим неожиданным фактом. — Так пойди и поздравь его прямо сейчас, лично. Думаю, он будет совсем не против, — поиграл бровями капитан. — Ты меня вообще слушаешь? — вновь потерял терпение врач. — В том-то и проблема! Иногда мне кажется, что мне достаточно просто его усыновить, а всё остальное… всё, что мы делаем… лишнее. — Усыновить? Ты сошёл с ума? — поперхнулся Кирк. — Оставь в покое свои отцовские инстинкты, они здесь ни при чём, и ты это знаешь. А Чехов — Чехов, если ты до сих пор не понял, офицер звёздного флота, и ему не нужен опекун. Джим глубоко вздохнул и продолжил куда спокойнее: — Слушай, я знаю, что лезу, наверное, не в своё дело, но мне надоело смотреть, как ты слоняешься вокруг и жалуешься на жизнь. Вечно ты ищешь кругом подвох! Признайся, разве тебе не нравится, что есть на свете человек, рядом с которым ты не ведёшь себя как ворчливая задница — и не потому, что тебе угрожают разбитым лицом, а просто так само собой выходит? Он тебе нужен в другом смысле, Боунс, имей совесть признать это и немедленно перестань ныть. Ты больше, чем… Леонард опёрся ладонями о подушку по обе стороны от головы энсина. Всё ещё сомкнутые, веки Чехова бешено трепетали; он дышал часто, но очень мелко, как будто даже во сне пытался убежать от кого-то. Маккой наклонился ниже, так что их лица почти соприкасались. Он уже знал, что так и будет стоять, пока время не истечёт и Павел не закричит в ужасе, увидев его. — Доктор Маккой? — Что ты здесь делаешь? — не удержался Боунс, потому что — в самом деле — зачем вулканцу потребовалось тревожить его в такой неподходящий момент? — Я ввёл Спока в курс дела, — сообщил появившийся следом Кирк, — и он согласился помочь. — Я могу попробовать установить между вами ментальную связь, если вы сочтёте, что это принесёт положительные результаты, — бесстрастно продолжил первый помощник. — Это… возможно? — конечно, вулканцы обладали телепатическими способностями, но чтобы соединить двух посторонних людей… такого Леонард не мог даже представить. — Нелогично предположить, что я стал бы предлагать невозможное, — Спок наткнулся на взгляд капитана и подытожил. — Вероятность удачи — шестьдесят процентов. — Хорошо, — выдохнул Маккой и спохватился мельком. — Это не опасно… для тебя? — как-никак, он был врачом, и спасать одного за счёт здоровья другого позволить себе не мог. — Это может вызвать чрезмерное перенапряжение, однако в случае необходимости я прерву контакт. — Спок хочет сказать, что готов рискнуть, — объяснил Кирк, который давно уже привык переводить формулировки коммандера на повседневный язык. — Соглашайся, Боунс. Потревоженный разговором, Чехов вздрогнул, и его руки, до этого лежавшие поверх одеяла, беспокойно зашевелились. Когда Павел застонал громче и повернул голову, Маккой понял, что откладывать больше нельзя. — Давай, — сказал он и осознал, что уже сидел на стуле, а рядом с ним сидел Спок; одну ладонь вулканец держал на лбу энсина, а вторую протягивал к нему.

~~~

Леонард ожидал чего угодно, только не того, что он окажется вдруг в каком-то тёмном и грязном месте, похожем на забытый склад, полном металлических обломков и просто грязных инструментов непонятного назначения. Воздух был тяжёлым, пахнувшим смесью дезинфицирующего средства, палёной материи… и кожи. Маккой сглотнул тошноту, и в этот же момент раздался крик. Энсин был привязан к чему-то, напоминающему операционный стол, кожаными ремнями; те скрипели под натиском его тонких запястий, но не поддавались ни на йоту: уж скорее кости лопнули бы, чем эти широкие путы. У него не пытались выведать сверхсекретную информацию, его не использовали как ценного заложника; это была просто пытка, жуткая в своей бессмысленности. Леонард хотел подбежать скорее, помочь, но не смог; он смотрел на происходящее словно откуда-то с потолка, как это часто бывает во снах. Павел снова тихонько вскрикнул, когда оголённый провод коснулся его плеча, и Маккой приказал себе спуститься, немедленно сойти вниз, чтобы оказаться рядом с Чеховым. И он спустился. Теперь он стоял прямо перед ним и потянулся было, чтобы освободить, но в его ладони неожиданно оказался зловеще искривший прибор, и энсин в очередной раз судорожно дёрнулся, когда Леонард дотронулся до его кожи этим жалом. Чехов больше не выворачивался из пут, только пытался уклониться, но даже это ему не удавалось. Маккой снова занёс руку — боже, почему он делал это — и сказал не своим голосом, против воли: — Не нужно бояться. Я доктор, — и Павел всхлипнул, отводя взгляд, которым до этого что-то пытливо искал, как будто догадывался. Но он больше не смотрел на Леонарда — или кого он видел перед собой — только дрожал от напряжения, страха, боли; уставший и отчаявшийся, совсем не похожий на гордого бравого энсина. Как сильно могут изменить человека всего лишь несколько дней. Маккой не мог позволить себе всё испортить во второй раз. Следующим движением он заставил себя повернуть рубильник.